Я сунула охапку бумаги в печь и отправилась к Булатову. Получив подпись, пошла в диспетчерскую, отдала приказ дежурному диспетчеру и вернулась к себе. Кущ сидел, ежеминутно поеживаясь, а бумага в печке так и не загорелась, лишь немного обуглилась. Кущ через минуту куда-то вышел. Я взяла кочергу, чтобы помешать уголь. Но едва только коснулась ею кучки угля, как что-то грохнуло, вспыхнуло, и я с ужасом увидела, что языки пламени лижут мою новую шубку, неделю назад присланную мне из Москвы матерью Игоря. Хорошо, что на руках у меня были рукавицы. Я начала лихорадочно сбивать огонь с шубки. Но все было тщетно. Тогда я быстро сбросила шубку и принялась топтать ее. В кабинет один за другим вбегали работники управления, кто-то помог мне сбить пламя, но шубка так обгорела, что вряд ли можно будет носить ее. А у меня были обожжены лицо, ноги и руки. За моим столом сидела Шура, вымазанная в саже. Я расхохоталась — такой смешной показалась мне она. Боли я почему-то не чувствовала.
Шура, глядя на меня, сказала весело:
— Галка, до чего же ты смешная: ресницы как палки торчат, а бровей совсем нет. И как это все случилось?
Едва она успела проговорить последние слова, как вошел Кущ.
Я вдруг почувствовала страшную боль в ногах и руках и, теряя сознание, опустилась на стул. Я еще слышала, как вбежавший к нам Булатов закричал на Куща:
— Какого черта заставил ты ее растапливать печь! Сам не мог, что ли?
Он взял меня на руки, понес к машине и вместе со мной поехал в больницу.
Больше я ничего не помнила. Очнулась от дикой боли. Надо мной склонились две женщины в белых халатах. А у окна стоял Булатов и все повторял:
— Надо же такому случиться, и именно с ней! Только отправил истопника в детский сад — и вот вам, пожалуйста!
Я тихо сказала:
— Семен Антонович, вы же ни в чем не виноваты…
— Знаю, знаю, что сама, ты всегда все сама! Ну как? — спросил он у врача.
— Все в порядке. Теперь ей нужен покой. Дней семь-восемь придется полежать в больнице.
— А как лицо, ноги?
— Заживут! Никаких следов не останется! Разве только небольшие шрамики на голени. Так это не беда. А ресницы и брови быстро отрастут.
— И как это, Галина, у тебя все получается нескладно, — упрекнул меня Булатов. — Вот и шубка теперь пропала. В чем ходить будешь?
— Как это в чем ходить? В пальто, конечно! А вот чулок… таких я уж не достану…
Врач, сестра и Булатов долго смеялись над моей бедой. Вскоре меня повезли в палату. Булатов шел рядом, держа руку возле моего плеча.
За дверью я увидела Игоря.
— Галина!.. — бросился он ко мне. — Что случилось?
Я улыбнулась ему сквозь слезы. Ныли руки, горели ноги…
— Она еще и не то может натворить. Характер! — проворчал Булатов. — Все сама! Истопником, видишь ли, заделалась. — И, легонько коснувшись моего плеча, спросил: — Тебе по совместительству платить или как?
Игорь и Булатов в этот день долго были рядом со мной. Ах, до чего же не везет мне! И все это в канун Нового года! Я вспомнила прошлый Новый год, шторм, Бориса… и забылась. Когда я очнулась, возле меня не было уже ни Игоря, ни Булатова. Я лежала в палате около окна. Рядом стояла никем не занятая койка. Никого… Тишина.. Через несколько часов — Новый год! Вошла санитарка, включила свет. Я попыталась приподняться на локте.
— Нельзя, лежите спокойно, а то бинты сдвинете.
Но как можно лежать спокойно? Хочется повернуться хотя бы на бок.
— Сейчас, сейчас помогу. А сами — ни-ни: разбередите ожоги. И как это вас угораздило?..
Санитарка помогла мне повернуться. Затем она вышла и через несколько минут вернулась, неся часы и маленький японский приемник Шуры. Поставила все это на тумбочку, сказала:
— Спрашивают, что вам нужно.
— А кто там?
— Девушка и двое молодых людей.
Значит, с Шурой пришли Игорь и Минц! У меня вдруг защипало в горле, даже слезы на глаза навернулись.
— Передайте, пожалуйста, что мне ничего не надо. И еще поблагодарите их.
Не выдержав, я всхлипнула.
— А вы не расстраивайтесь, вам нельзя. Когда грохнуло, сами-то не испугались?
— Наверное, не успела, все случилось как-то очень быстро, в один миг.
— А я, знаете, бегала в управление посмотреть. Там в одной комнате печку-то совсем разворотило.
— Не может быть, ведь это же просто зола из отдушины вылетела!..
— Что вы мне говорите, я, чай, сама видела, своими глазами. И трещина в стене — во какая, а золы-то, золы!.. И как это могло случиться? Пожарник сказывал, газы скопились. Уголь тлел-тлел и бумага тоже, а как вы поворошили, так и бухнуло. Вот что значит жалеть деньги на истопника!
— Никто и не жалел, людей не хватает…
— Бабы сказывали, что начальник аж побелел, когда взрыв услышал. Ведь это он отправил истопника-то в детсад. Теперь небось ему отвечать придется.
Мне стало неприятно при мысли о том, что из-за меня Булатов может пострадать.
— Ну, хорошо. Так, значит, говорите, ничего не надо? — продолжала словоохотливая санитарка. — Я так и передам. А в больнице вы у нас одни. Вот если б вас отвезли в рыбокомбинатовскую, там было бы веселее. А нашу только открыли. Ну, лежите, лежите. Через полчаса сестричка придет. Втроем и будем Новый год встречать.
