«Что с тобой, Саша? Ты не рада, что мы вместе?» — услышала я его голос. И в первую же ночь на теплоходе «Русь» я… стала его… Если б он не назвал меня так, как называл в былые дни, если б я не почувствовала волнения в его голосе, у меня, вероятно, хватило бы сил встать и уйти… Но… мы сидели в каюте, и я позволила поцеловать себя. Дни во Владивостоке пролетели быстро, как сон. Женя был настоящим другом. Вместе мы готовили мое выступление на конференции, вместе хлопотали насчет библиотеки для Усть-Гремучего и кинопередвижки, ходили в театр. Обратный путь до Питера был для меня мучительным. Все как-то вдруг потускнело, поблекло. «Нет, не бывать нашему счастью…» — твердила я. Он положил мне руку на плечо, посмотрел прямо в глаза и прошептал: «Шура, мы должны быть вместе. Я оформлю развод». Сама не знаю почему, я попросила у него еще раз фото сына.
На меня в упор, укоряюще смотрел мальчик, ребенок, который мог быть нашим. Мысли мои смешались. Я просто не знала, на что решиться… Глядя на фото, я не могла сказать «да». В конце концов мне стало ясно, что я не имею права отнять у его жены и ребенка внимание и ласку, которые он должен дать им. Встречаться тайно? И я и он не смогли бы пойти на это.
«Как же мог бы он учить тогда своего сына честности и правдивости, если бы сам обманывал и его и мать?..» — подумала я. Да и я не смогла бы вполне быть счастливой, не смогла бы ходить с поднятой головой, открыто смотреть людям в глаза. Нет ничего дороже, чем сохранить уважение к себе и остаться честной по отношению к другим.
Еще в Питере договорились мы, что он никогда больше не зайдет ко мне домой. Как бы ни было нам тяжело, мы твердо решили не встречаться. Но легко сказать — не встречаться… Сердцу не прикажешь. Когда я встречаю Евгения, я потом часто вижу его во сне. А на днях мне стало яснее ясного — я в положении… Что делать — ума не приложу! Иметь ребенка, у которого не будет отца, не хочу, не хочу! Да, как бы ни были наши люди сознательны, но понятия «мать-одиночка», «безотцовщина» у нас еще существуют.
Я уже заранее вижу — идешь по улице и слышишь, как шипят из-за угла кумушки: «Добесилась!», «Добегалась!..» Ведь позор же, честное слово, а позора, Галина, позора я… — и Шура горько расплакалась.
За все время, пока она говорила о своей беде, я не перебивала ее, а сейчас, когда она рыдает, не знаю, как успокоить. Слишком неожиданной явилась для меня вся эта история, и я еще никак не могу поверить в ее реальность.
Наконец я спросила ее:
— А он-то знает?
— Нет… — ело слышно ответила Шура. — Я не могу разбить его семью, и ты это хорошо знаешь…
Закрыв глаза и передохнув минуту, Шура продолжала:
— У меня хватит сил не встречаться с ним. Помоги мне, Галина! Я готова на все!..
Шура встала, подошла к умывальнику и сполоснула над тазом лицо.
— Пройдусь к океану, — проговорила она. — Мне нужно разобраться в себе. Не беспокойся за меня, скоро вернусь. — И, быстро одевшись, вышла.
А я чуть не закричала ей вслед: «Растревожила мою душу и бежишь. А мне самой не легче!..» Но потом я поняла — ей действительно надо побыть одной. Да и мне захотелось отвлечься от всего того, что только что рассказала мне Шура, и я решила чем-нибудь заняться. Неожиданно вспомнила — Шура просила меня просмотреть книги в ящиках, из которых сложена тахта, — книги плесневеют, углы комнаты у нас частенько промерзают, а после топки сыреют. Я, не теряя времени, занялась разборкой книг. В первом ящике лежало несколько томов Драйзера, Голсуорси, альбом фотографий. Плесень их пощадила, едва тронув корешки. Я обтерла переплеты, заглянула в альбом с фотографиями. Воспоминания сразу нахлынули, властно захватили меня. Мне стало и горько и радостно. Студенческие годы… Я улыбнулась и отложила альбом в сторону, взялась за второй ящик. Сверху лежали учебники для шестого и седьмого классов — я купила их Валентину… Мне хотелось, чтобы он учился, рос.
Надежды?.. Да, они у меня были. Но куда же улетучились эти надежды, что случилось? Я взяла в руки физику — ведь Валентин так любит машины… И мне вдруг очень захотелось увидеть его, почувствовать его сильную мужскую руку на своем плече. Почему он сбежал? И тут же внутренне я обрушилась на себя: а что я сделала для того, чтобы остановить его? Что? Я лгу себе, лгу людям. Я не могу вычеркнуть его из своей памяти, не могу!
Бывает, идешь навстречу колючему зимнему береговику, задыхаешься от его ледяного напора, лицо иссечено, глаза слезятся, плечо, выставленное вперед, устало, ноги послушны, а тут вдруг, ни с того ни с сего, ударит тебя, шатнет совсем с другой стороны горный разбойничий ветер — едва опомнишься…
В субботу мы с Шурой зашли в магазин, взяли мороженой оленины. Шагах в двадцати от крыльца повстречался нам взволнованный Кириллов.
— Галина Ивановна, спасайте! — торопливо заговорил он, едва переводя дыхание.
— Кого спасать?.. Что случилось?
— Жорка недоброе затеял!..
Мы с Шурой тревожно переглянулись.
— Идемте к нам, расскажете, что там случилось.
— Вы, пожалуйста, извините, иначе я не мог, понимаете, не мог…
— Не тяните…
