Я посчитала — в сумке было всего лишь тридцать пять рублей. Решила вернуться в управление, занять у Толи или Бакланова — они еще не выходили.
— Подождите минутку, я где-нибудь одолжу.
— Подождем.
Я вбежала в парткабинет. Бакланов все еще о чем-то спорил с Толей.
— Александр Егорович, у вас есть деньги? — спросила я у Бакланова.
Тот полез в карман.
— Шестьдесят пять.
— Давайте, завтра верну!
Не поинтересовавшись, зачем мне деньги, Бакланов протянул несколько бумажек. Я схватила их и бросилась к выходу. Парень ждал меня за углом, настороженно вытянув шею. Когда я подошла к нему, он, ухмыляясь, пробасил:
— Ну как, не раздумали?
— Беру! Только у меня не хватает десяти рублей.
— Ничего, после отдадите.
Я взяла отрез, кинула нетерпеливый взгляд на часы — домой зайти не успею! — и побежала к рыбокомбинатовскому клубу. Шура уже ждала меня.
— Хотела продать билет. Еще бы чуть-чуть и… Пошли! — сказала она.
Фильм был итальянский — «Повесть о бедных влюбленных». Ни мне, ни Шуре картина не понравилась. Я склонилась к подруге и радостно шепнула:
— Отрез чудесный купила!
— Где же это?
— У одного грузчика. Кто-то прислал, а ему деньги нужны. Костюмчик сошью — ахнешь!
— Шерстяной?
— Шерстяной.
На нас шикнули, и мы замолчали. Еле дождались конца картины. Домой после кино мы понеслись, как бешеные. Я влетела в свою комнату. Не раздеваясь, быстро сорвала бумагу с отреза и… о ужас!.. В руках моих оказалась рваная ватная брючина, ловко натянутая на картон, а к ней пришита полоска голубой шерстяной ткани шириной примерно сантиметров в двадцать….
Я так и замерла. А Шура покатилась со смеху.
— Ой, не могу! Люди добрые, Галка отхватила мощный отрезик! Скорей все сюда!
Я стояла, держа в руках засаленную брючину, и не могла понять, зачем они так поступили со мной…
С Шурой творилось что-то непонятное. День ото дня она становилась все замкнутей и замкнутей. Я думала, что если мы будем жить вместе, то сдружимся еще больше, но получилось наоборот, мы стали еще дальше друг от друга. Сперва мне показалось, что Шура переживает свое понижение в должности, но с того часа, как Бакланов рассказал мне о ее разговоре с Булатовым по поводу работы, я поняла, что дело совсем не в этом. Вчера Александр Егорович завернул к нам вечером на огонек и начал хвалить Шуру за выдержку, и не просто выдержку, а, как он выразился, «за железную», мол, вот такой выдержки как раз и не хватает Галине.
Меня это задело, и я спросила:
— А в чем выразилась ее «железная выдержка»?
— В спокойствии. Я был у Булатова, когда к нему в кабинет вошла Шура и заявила, что согласна на любую работу. У того от удивления даже брови подпрыгнули. Говорит: «И в приемосдатчицы пойдете?» — «Пойду!» — отрезала Шура, и они минуту, другую молчали, меряя друг друга испытующим взглядом…
— Ну, и что же? — перебила я Александра Егоровича.
— А то, что хоть и получает она на тридцать пять рублей меньше, но осталась в том же отделе труда и зарплаты и опять сможет помешать Булатову, если он будет неправильно действовать.
— На Шуру можно положиться.
— Конечно! Я сначала подумал, что она струсит и воспользуется случаем, чтобы сбежать с трясущейся нашей кошки…
Шура внимательно посмотрела на Александра Егоровича, а потом сказала, вздохнув:
— Мне бежать некуда…
Бакланов попрощался с нами и тихо прикрыл за собой дверь, а Шура отвернулась к стене и не сказала больше ни слова. Вообще мне последнее время ее настроение не нравится. Она стала какой-то задумчивой, глаза ее часто наполняются слезами, но плачущей я ее никогда не видела. Терзания не в характере Шуры. Однако чувствовала, что она не находит себе места. Шура почти ни с кем не разговаривала, стала угрюмой, замкнутой, и только один раз я видела ее смеющейся — в тот день, когда я купила злополучный отрез… Мне было обидно, что Шура ничем не делится со мной, страшно хотелось узнать, в чем же дело, но как и с чего начать разговор, я не знала.
Вот и сегодня, идя домой, я все время думала об этом. В нашей комнате полумрак. Горит настольная лампа под зеленым абажуром. Шура сидит со сцепленными на коленях руками, взгляд неподвижен, задумчив. Мне показалось, что она не заметила моего прихода, Я села.
— Шура, ты давно дома?
— Давно, — как-то безразлично ответила она.
Мне хотелось, чтобы она спросила, где я была, что делала, как прошел день, но она молчала. Ее мысли были, вероятно, далеко-далеко. Я не выдержала, пересела к ней на тахту.
— Что с тобой?.. Может, случилось что-нибудь?..
— Случилось…
— Что же? Что? Скажи, может быть, я сумею помочь тебе?
Шура разняла сцепленные руки, встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене, потом повернулась ко мне и тихо сказала:
— Я в положении…
— Ты!.. — От неожиданности я чуть не задохнулась. В голове не укладывалось то, о чем сейчас шепнула Шура. Я ведь знала, что она ни с кем не встречается, не дружит даже, и вдруг — в положении!..
— Ты не шутишь?
— Отстань… И так тошно…
— А я не верю! Чудишь! Понимаешь, не верю!
Не успела я сказать ото, как меня внезапно пронзила мысль: Борис!.. Нет, не может быть… не он… Но кто же?
— Тебе надо выйти замуж.
