Я бережно сложила письмо, вышла из светлого круга, падавшего от фонаря. Тьма сразу поглотила меня. Но мне совсем не было страшно в этой апрельской тьме! На душе легко-легко. Я слышала над головой призывный крик пролетавших лебедей, шум их крыльев. Они летели с той стороны, где был Игорь…
На миг я остановилась. Перекличка лебедей постепенно стихла. Но вслед за ними откуда-то издалека, от «Богатыря» наверно, послышался крик ребятишек:
— Даешь Луну!
Я улыбнулась: это мальчишки по-своему салютуют полету Юрия Гагарина.
Когда я вошла в барак, меня встретили Санька и Малыш.
— Тетя Галя, откройте, пожалуйста, Малышу банку сгущенки.
— Это еще по какому случаю? Он уже ел сгущенное молоко.
— Ну, откройте же, вот посмотрите, что будет!..
Я подошла к столу, Малыш заковылял следом за мной. Как только я взяла банку, он радостно заурчал.
— Открывайте, открывайте! — ликовал Санька.
— А что же будет? — спросила я, вскрывая податливую жесть.
— Дайте теперь ему.
Я опустилась на корточки и дала Малышу сгущенки. Малыш присел, взялся обеими лапами за банку, с наслаждением лизнул и протянул мне.
— Тетя Галя, сделайте вид, что и вы лизнули… Ну…
Я удивилась. Но раз Санька просит, ничего не поделаешь, придется лизнуть. Я сделала вид, что лакомлюсь, даже причмокнула губами от удовольствия, и протянула банку опять Малышу. Тот снова лизнул, в восторге закачал головой и передал банку Саньке. Санька тоже попробовал молоко и вернул драгоценность Малышу. Медвежонок, отведав лакомство, протянул банку Шуре. Я от души расхохоталась — так уморительно проделывал он все это.
— Кто же научил его? — спросила я у Саньки.
— Бабушка. Она сказала: «Зверь не должен быть жадным, а человек — тем более».
Апрель выдался неспокойным, штормовым. По утрам, когда немного стихали ветры, над рекой клубились туманы. Ветер-свежак выбивался из последних сил, стараясь разогнать их, и, если ему удавалось это, из небесной выси через голубые прогалины лились слепящие лучи, берег грелся под ласковым весенним солнцем.
Сегодня я вышла к океану и услышала густые, зычные пароходные гудки. Сердце так и подскочило от радости. Прощай, зимняя жизнь! Как я ждала прихода судов! Гудки, откатываясь, многократно повторялись в далеких пустынных сопках, звук их был тревожно-волнующим, словно пароходы звали кого-то на свидание. Прислушиваясь к гудкам, я улавливала терпкий запах набухающих почек тополя и ветлы, и у меня от этого немного кружилась голова.
— Дайте крылья — улетит девка! — услышала я вдруг знакомый голос.
Оглянувшись, увидела Иллариона Ерофеевича Ерофеева. Я давно не встречалась с ним.
— Товарищ капитан!..
— Ну вот, уж сразу и на официальный тон…
Я немного смутилась, а он, заметив это, бросил на меня хитровато-насмешливый взгляд.
— Был бы я помоложе, обязательно поухаживал бы за такой красавицей!
Я улыбнулась его шутке, а он, по-отцовски положив руку мне на плечо, сказал:
— Благодать какая нынче на рейде! Ишь, расходились наши трудяги катера.
Илларион Ерофеевич жадным взглядом тянулся к океану. Каждая морщинка на его лице, каждый едва заметный рубчик как бы говорили со скрытой гордостью: «Я, брат, насквозь просоленный океаном!»
«И на отдых не собирается, — подумала я, — крепкий какой!»
— Илларион Ерофеевич, скажите, почему вы не на пенсии? — спросила я вдруг.
Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся. Улыбка у него была удивительная — открытая и немного застенчивая.
— Понимаешь, Галя, я уже был на пенсии…
— То есть как это были?
— Очень просто. Работал капитаном порта Владивосток, там меня и проводили торжественно на пенсию…
— Ну и… — нетерпеливо проговорила я.
— Не выдержал. Неделя, другая проходит — чувствую, что и здоровье стало пошаливать, спать перестал. Как проснусь, Александра Федоровна ругается — мешаю ей спать! А я не могу уснуть: лежу ночью с открытыми глазами и мысленно вижу себя в порту. Явственно слышу гудок парохода, и, поверишь, меня даже зло разбирает на диспетчера: судно просит буксир, а он, чертяка, наверно, дрыхнет. Понимаешь, не мог я, Галя, сидеть дома без работы! И ведь нужды в деньгах я не испытывал — пенсия у меня приличная, живи себе спокойно. Но я не усидел.
— А потом что?
— Услышал, что Бакланов собирается на Камчатку, взял да и отправился с ним.
— А как же пенсия?
— Бог с ней, с пенсией! Мне еще с морем-океаном поработать хочется, ветерку соленого досыта глотнуть, а главное — почувствовать, что ты пока еще нужен морякам.
