Повинуясь приказу рожка, как глас божий прозвучавшего из храма, Ромка отрядил десяток солдат в караулы, а сам присел на лафет пушки, кисло пахнущей порохом. Ведь странно, кажется, богатеет человек, растет в должности, так ему должно быть больше позволено. А получается наоборот совсем. Пока только за себя отвечаешь, какой с тебя спрос? Выжил – хорошо, нет – отпели и закопали. А как капитаном стал, и не важно, что командуешь всего парой десятков жадных до золота головорезов, многим из которых на родине петля светит, уже куда хочешь ходить не моги. Повесят.
Ромкины мысли прервал топот копыт. Он поднял голову, поправил съехавший на лоб шлем и чуть не свалился с лафета от удивления. По улице от храма вниз двумя колонами ехали всадники, а между ними шли два рослых статных индейца, недавно взятых в полон. В руках они несли обычные испанские подарки – бусы, зеркальца, головы держали гордо и лишь изредка бросали косые взгляды то вправо, то влево.
– Куда это их? Вешать, что ли, с почетным караулом? – удивился один из солдат.
– Если на казнь, зачем подарки дарить перед этим? – рассудительно ответил второй.
– Так куда?
– Кто знает…
Всадники довели аборигенов до одного из проломов. Командир отряда, родственник губернатора Кубы Диего Веласкеса, привстал на стременах, махнул рукой и сказал: «Vaya con Dios»[23]. Индейцы смотрели на него непонимающе. Испанец еще несколько раз махнул рукой в сторону поля, усеянного трупами, но те стояли истуканами. Тогда конкистадор двинул вперед своего коня, направив его грудью на трясущихся людей. Те отступили на несколько шагов, потом обернулись и понеслись по полю, перепрыгивая через трупы и воронки от ядер, зайцами петляя и поминутно оглядываясь, будто ожидая выстрела в спину.
Понаблюдав за ними несколько минут, всадники развернулись и поехали обратно к храму. Скоро цоканье копыт растворилось в полуденном зное.
Солдаты вернулись к своим разговорам. Под монотонное гудение их голосов Ромка стал подремывать на солнцепеке.
Часа через полтора появился Мирослав, сел рядом с лафетом, на котором заворочался юноша, вырванный из дремоты, и, вопреки обычаю, заговорил первым:
– Адмирал – либо самый великий дипломат в мире, либо самый бездарный.
– Что случилось-то?
– Он двух вождей из полона отпустил.
– Это мы видели. А чего отпустил-то?
– С подарками для великого короля табасков.
– А что король?
– Король-то? Да король либо тем же ответит, либо посмеется от пуза.
– Я бы посмеялся, – улыбнулся Ромка.
– Наверное, поэтому ты и не король, – спокойно ответил Мирослав.
Ромка не нашел достойного ответа, задавил в себе очередную обиду и поспешил перевести разговор на другое:
– А по поводу отца что? Спрашивали?
– Спрашивали. Вожди сказали, что сами не видели, но слышали, будто здесь проплывал корабль, на котором белолицый человек ушел дальше на юг, к ужасной империи Мешико.
– Прямо так и ужасной?
– Хероним так перевел. Эти мешики немалую силу набрали, много земель под себя подгребли. Их тут все боятся.
– А Кортес что?
– Кортес говорит – надо идти их воевать. Но это он уже потом, когда касиков отпустил. Говорит, золота у них много.
– Дядька Мирослав, а как вы все это поняли? Вы же по-гишпански не разумеете, да и языка туземцев не знаете. Или знаете?
– Плыли пока, вызнал немного у матросов. Понять кое-что могу. А Кортес все-таки велик. Глянь-ка.
Ромка встал на лафет и посмотрел за стену.
Обходя стороной следы недавнего поражения, к городу двигалась колонна туземцев. Во главе ее десять дюжих воинов несли большие, богато изукрашенные носилки, на которых восседал невысокий человек, одетый в наряд из перьев, переливающийся всеми цветами радуги. Таких роскошных и ярких одежд юный граф не видел даже в царских палатах, когда бывал там с князем Андреем. За носилками поспешали человек двадцать. Разношерстно одетые, они несли штандарты, знамена и большие опахала. Чуть наособицу брели несколько старцев. Судя по богатым одеждам и горделивой осанке, это были советники. За ними строем, чеканя шаг, шли еще человек двадцать с круглыми щитами, длинными копьями, в кожаных касках на головах – прямо гвардия. Немного отстав, чтоб пыль не набивалась в нос, семенила группка приземистых пузатых людей неопределенного возраста, по виду стряпчих, постельничих и прочей мелюзги, которую в Москве принято называть дворней или дворянами. За ними несколько воинов вели около двадцати женщин, связанных за лебединые шеи одной длинной веревкой.
– Дядька Мирослав, это кто такой? Местный князь?
– Если нет, я сильно удивлюсь, – ответил ратник.
Кортеж остановился примерно на полдороге от леса до города. Воины мягко опустили носилки на землю. Постельничие и стряпчие раскинули ковры, сплетенные из длинных стеблей, расставили плетеные стулья, установили ванну и налили в нее воды, принесенной с собой. Носильщики пересадили князя на низенькую деревянную лавку и вместе с ней перенесли поближе к бассейну. С женщин сняли веревки, они расселись по кругу и начали растирать князю руки, ноги и плечи.
– Надолго устроились, – проговорил Ромка.
