Земля матерей полностью

– Я умираю, – пожал Девон плечами – точнее, одним плечом, кладя руку ей на поясницу и привлекая к себе. – И ничего не могу с этим поделать.

– Не умирай, – с укором произнесла Коул, – и сними вот это, – указывая на совершенно неэротическую пижаму с динозаврами, которую выбрал отцу на Рождество Майлс.

– Стараюсь, малышка. Честное слово, стараюсь. – Они неуклюже заковыляли в целующем-обнимающем-поглаживающем-раздевающем танце к кушетке. – Но я просто хотел сказать…

– Что? – Коул стащила с себя толстовку, расстегнула лифчик и отшвырнула его в сторону.

Девон улыбнулся, опять словно контуженный.

– Я тебе говорил, какие у тебя восхитительные сиськи?

– И много раз, – улыбнулась в ответ Коул, забираясь на кушетку и ногой стаскивая трусики. – Что ты там говорил? – Она направила его руку себе между ног. – Я потеряла нить.

– Господи, ты уже пустила соки. – Девон поколебался, игриво-серьезный (что означало очень серьезный). – Я просто хотел сказать, крошка, что, если я умру, не держи на меня зла за это.

– А как насчет этого? – Коул нетерпеливо потянулась к его члену. – Вот это я могу держать?

– Да… – простонал он. – Твою мать, пожалуйста… пожалуйста, держи!

Секс и смерть. Какое клише! Так устроены люди: на семьдесят процентов состоят из воды и ужасных клише. Это не был последний раз, но это был последний хороший раз.

Ее возвращает к действительности покашливание Надежды.

– Почитала и слушалась? Да. Я старалась. Иногда я бывала своенравной. И не слушала его.

Как тогда, когда она разрешила Майлсу смотреть в выпусках новостей негритянские выступления в Америке, это казалось так далеко, она думала, ему не будет страшно. Но они изучали апартеид в школе, слушали аудиокнигу Тревора Ноа[75]. «Мама, я тоже был рожден преступником?» Мальчик не мог заснуть, он боялся, что его застрелит полицейский.

– Он же ребенок, Коул, – отчитал ее Девон, после того как целый час пролежал рядом с сыном в кровати, рассказывая разные истории до тех пор, пока тот не заснул.

– Но он же должен знать мир.

– Это подождет. У него и без того своих тревог хватает.

– Но ты же знаешь, что это уловка.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой сын умный и хитрый, Дев. Я не сомневаюсь, что он встревожен и напуган, но почему это всегда происходит, когда ему пора ложиться спать? Ты знаешь, что вчера вечером он раскрутил меня на часовую беседу, начавшуюся с сегрегации? Потом мы заговорили о фотографии, освещенности и различной выдержке для разных оттенков кожи, а затем каким-то образом перешли к тому, как из-за магнитного поля Земли возникает северное сияние.

– Это у него от меня.

– Прошу прощения?

– Твоя привлекательная внешность, мои ум и хитрость. Не бей меня! Это комплимент!

И вот теперь:

– Ты можешь привести пример? – спрашивает Надежда, и Коул лихорадочно копается в памяти, ища то, что сможет ее удовлетворить.

– Я шутила над мужем. Прилюдно смеялась над ним. Как-то раз я жутко на него разозлилась, когда мы после рождения Милы гостили в Чикаго у его сестры, и мы пошли в ресторан вместе с ее тремя детьми и нашей коричневой малышкой, и какая-то женщина приняла меня за белую няньку. Она высказалась на этот счет – сказала, как это прогрессивно.

– Мм, – говорит Надежда. – Ты почувствовала себя недостойной и лишней.

– Тайла была… Тайла идеальная. Она красивая, умная, у нее замечательная семья. Была замечательная семья. Джей умер. Затем Эрик.

Имена, крошка. Ты называешь настоящие имена.

Черт!

– И вам казалось, что в сравнении с ней вы проигрываете по всем статьям?

Нужно вернуться в колею.

– Да. Как я уже говорила, материнство далось мне тяжело. Я оказалась не готова. И… я продолжала работать, в то время как должна была заниматься семейным очагом. – Коул блуждает впотьмах, надеясь на то, что неспособность стать «степфордской женой»[76] – это как раз то, в чем ей нужно признаться.

– Так, – говорит Надежда. – Ты полагаешь, ты плохая мать?

Плохая мать. Плохая сестра. Как выяснилось, она не могла быть одновременно и тем, и другим.

– Господи, я чувствую, что это те самые слова.

– Ты можешь себя простить?

– Не знаю. – Никогда. Даже если она проживет миллион лет. Только не за то, что произошло с Билли.

– Ты о чем-то недоговариваешь, сестра. Здесь никто не будет тебя судить.

– Я стараюсь. За один раз понемногу, правильно? – Анонимные раскаяния.

– Тогда давай произнесем слова. Они тебе помогут.

– Наш Отец, который на небесах и также во мне, озари меня своим светом, спали мои грехи огнем своей любви, помоги мне найти смысл в пепле и простить себя, как прощаешь меня ты.

– Аминь. – Надежда сует руку в карман, достает уголек и прикасается им к губам Коул, оставляя черное пятно – их ежедневный ритуал Пепельной среды[77]. – Ты прощена. Тебя любят. Будь новой, сияй во славе Господа.