– Тогда света у нас будет достаточно, чтобы справиться с любым мраком. Так помолимся же о том, сестры мои, чтобы нам было ниспослано прощение за все наши ошибки, за совершенные нами грехи, за все те моменты, когда мы сходили с праведного пути. Помолимся о том, чтобы найти благодать в нашей женственности, быть скромными, смиренными и добрыми, ласковыми и добродетельными, чтобы усмирять желания, гнев, отчаяние и повышать голос только в прошениях, молитве и хвале. Господь простит нам всё. Но вы должны попросить. Да будет с вами мир! – Она задувает свою свечу.
– И с тобой мир! – повторяет толпа, ее слова и ее жест, и на какое-то мгновение все оказываются в полной темноте.
– Ну вот, самый подходящий момент! – Коул хочет взять Милу за руку, но та отдергивает ее.
– Мам, ну можно? Можно, пожалуйста? – с мольбой произносит она. – Щедрость говорит, что начнутся благословения. Мы сможем подняться к матери Низшей; она возложит на нас руки.
«Только после моей смерти!»
– Извини, малыш. Мы пришли, увидели, помолились, и теперь мы уходим.
Мама распахивает дверь автобуса и забирается внутрь. Она принимается словно безумная шарить под потолком, затем открывает потайное отделение и достает тряпку, в которую завернуто что-то пухлое. Пачки купюр.
– Нам это понадобится, – говорит мама, после чего хватает его за руку и бежит по улице, прочь от Храма и от всей жизни, которую они построили.
– Мама, какого хрена? Я хочу сказать, какого фига… какого черта? – поправляется Майлс.
– Мы вынуждены так поступить. К тому же правительство Соединенных Штатов конфисковало все мое имущество. – Она затаскивает его в фойе гостиницы. Возможно, той самой, перед которой стоит скелет мамонта.
– Мама, это грех!
– Здравствуйте! – обращается мама к дежурной. – Будьте добры, вызовите нам такси. Спасибо. – Она ведет себя словно сумасшедшая.
– Вы остановились у нас?
– Нет, но мы занимаемся богоугодным делом. Всего один звонок? Вызвать такси? Господь вас благословит!
– Ну хорошо, – вздыхает дежурная. – Куда вам нужно?
– Маленькая Гавана – это ведь в центре, да?
Дежурная вопросительно поднимает брови.
– Обманный маневр, – подмигнув, шепчет мама.
Через пять минут перед входом останавливается зеленое с белым такси.
– Спасибо! Да будет благословен ваш день! – Мама тащит Майлса к машине, нарочито громко заявляя: – Маленькая Гавана! Ты рада, доченька?
– Но нам ведь туда не нужно, да?
Мама прикладывает палец к губам: тсс! Волдырь лопается, проливаясь прозрачной жидкостью на подбородок.
– Блин! Ладно, будем считать это знамением свыше.
– Ты скажешь мне, куда мы направляемся?
– Не сейчас! – Она на взводе.
– Ты не можешь принимать такие решения без меня! Ты должна мне сказать, что происходит.
– Скажу. Обещаю. Попозже. Извините, водитель, мы передумали, вы можете отвезти нас в Уинвуд?
– Вы клиенты, вы и заказываете музыку, – отвечает водитель. Это бабуля в очках в роговой оправе, склонившаяся к рулевому колесу. Не лучшая машина для бегства.
Ночной Уинвуд бурлит высокооктановой жизнью. Майлс с матерью оказываются в праздничной атмосфере рынка под открытым небом; машины, торгующие всякой снедью, скейтодром, девушки, выполняющие трюки, скрежет роликов по дереву.
– Куда мы направляемся?!
– В Маленькое Гаити – но сначала мы должны поставить дымовую завесу. – Мама покупает бутылку содовой на деньги, материализовавшиеся из лифчика, после чего увлекает его в туалет.
– Снимай свою «апологию»! Живо, живо, живо!
– У меня под ней ничего нет! – возражает он.
– У тебя под ней сорочка. Этого достаточно.
– Да она меня едва прикрывает!
– Ничего, ночь стоит теплая. Давай! Мы встречали женщин, на которых надето еще меньше.
Он одергивает сорочку, которая на самом деле лишь длинная футболка, и с белыми кроссовками смотрится просто уродливо. Мама сворачивает «апологии» изнанкой наружу, чтобы не были видны «прости», запихивает их в мусорный бак и засыпает сверху другим мусором, поэтому ее рука оказывается перепачкана каким-то соусом.
– Проголодался? – улыбаясь, протягивает ему руку она.
– Фу! Нет!
Мама пытается оторваться от воображаемого «хвоста», продолжая жить в сумасшедшем шпионском романе, в котором кому-то действительно есть дело до того, где они.
Она машет рукой, останавливая другое такси, и ему хочется умереть со стыда за свои голые тощие ноги, у всех на виду.
– Я хотел послушать проповедь! – возражает он.
– Как-нибудь в следующий раз.
Такси целую вечность выбирается с улиц, запруженных пешеходами, и вот наконец они мчатся по другому шоссе, сворачивают на другой съезд. В воздухе пахнет цветами. Местность вокруг снова становится запущенной, отчего Майлс решает, что мама передумала и они возвращаются в коммуну сестер. Но нет, рано он обрадовался.
– Отлично, приехали, – говорит водителю мама.
– Это же какая-то дыра!
– Тетя Гиллиан живет здесь. – Она произносит это чересчур отчетливо.
– Кто?
– Выходи из машины, – шепчет мама. – Спасибо, сдачу оставьте себе.
Они выбираются из машины. Нарисованный на стене Черный Наполеон[106] взирает на них с непостижимой неуверенностью.
