Один под колоннами Оперного театра, другой на запорошенной снегом зимней даче, третий в каюте рейсового теплохода. Но то, что ввергало в трепет наедине, сейчас казалось верхом пошлости. Меня коробило от стонов и восклицаний. Этот задыхающийся, смятенный ушедший мир, эти задыхающиеся смятенные хоры!
— Это твои бывшие подружки? — спросила Ия.
Я мрачно кивнул. Я не знал, что с этим делать. Голоса звучали отовсюду и в то же время ниоткуда конкретно. «Нам надо быть сильными». Как?
— Их много… — усмехнулась Ия.
— Так только кажется, — мрачно возразил я. — Просто они все вместе, потому так и кажется.
— Возможно, — Ия усмехнулась печально. Простыня сползла с ее ног и упала на пол. Поднимать ее Ия не стала, лишь с отвращением приложила пальцы к вискам: — Он сильней.
Я не знал, о ком она.
Стыд и горечь.
Ничего другого я не испытывал.
— Бабилон.
Смолкли женские голоса, молчал телефон, никто больше не звонил, не пытался ворваться в номер. Ия вышла из ванной комнаты уже одетая.
— Помоги застегнуть молнию.
Я помог.
— Спасибо. Не провожай. Завтра все равно увидимся.
Я остался один.
Раздавленный.
Полог палатки опять светился, смутные тени бежали по нему, хитрые, завитые, как арабская вязь, их бег сопровождался чужой птичьей речью, она отдавала металлом, болью…
Это лицо…
Кто, кто ты?!
Я умирал…
Только бы вспомнить!..
Из ужасов сна меня вырвал телефонный звонок.
— Спишь? — на этот раз Юренев был благодушен. — А кто собирался к Козмину?
— Я, — выдавил я хрипло.
— Пил? Опять пил? — удивился Юренев.
— Оставь… Жди меня в холле, скоро спущусь…
Но я заставил его ждать.
Не специально.
Тряслись руки, я сосал валидол.
В зеркале отразилось бледное лицо, мешки под глазами. Как ослепительна Ия, подумал я. У нее совсем девичье тело, ей семнадцать лет. Рядом с ней я скоро буду выглядеть старцем.
Юренев ждал меня в холле. Швейцар что-то уважительно втолковывал ему.
Юренев добродушно кивал. На меня швейцар даже и не взглянул.
— В коттедж?
Юренев кивнул, на этот раз мне. Выглядел он свежо, как человек, принявший какое-то решение. Я нетерпеливо двинулся к выходу — вдохнуть свежего воздуха, но на ходу спросил:
— Что там случилось в вашей лаборатории? Объясни. Я ведь ничего не знаю.
— И хорошо. И не надо тебе знать, — Юренев довольно выпятил губы. — Тебе, Хвощинский, вообще бы не общаться с нами, да судьба…
Он загадочно подмигнул, даже взял меня за руку:
— Мы тебя ценим. Ты много читал, Хвощинский, а это значит, что, хотя бы в силу случайности, ты натыкался порой на нужные вещи Со многими людьми этого не происходит.
— На какие такие нужные вещи?
Мы шли с ним по яблоневой аллее.
С ума сойти, каким ароматом тянуло от каждого деревца.
Недавно косили газоны, пахло сырой травой, две тяжелые галки прыгали перед нами по дорожке, соблюдая, впрочем, безопасную дистанцию.
— Большинство признанных книг — пустышки, — Юренев неодобрительно ухмыльнулся. — Есть просто вредные книги, ты в это дело тоже внес лепту. Но есть книги и полезные, нужные. Они не каждому по зубам, — Юренев даже всхрапнул от удовольствия. — Хотел сказать, не каждому по уму, но и так сойдет.
— Что же это за книги такие — полезные?
— Ахама, хама, хама! Ну, скажем, Тьюринг. Слыхал о таком? — Тон Юренева меня злил, но Юренев не чувствовал моего раздражения. — Цитирую. «Система Вселенной как единое целое такова, что смешение одного электрона на одну миллиардную долю сантиметра в некоторый момент времени может явиться причиной того, что через год некий человек будет убит обвалом в горах». А? — Юренев даже приостановился и изумленно моргнул. — Ты, Хвощинский, к сожалению, в системе, потому не прыгай. «Сам по себе… Завтра уеду…» — передразнил он меня, впрочем, вполне благодушно. — Даже Тьюринг утверждает, нельзя без нужды смешать электроны даже на миллиардную долю. Так что запомни, Хвощинский, хоть ты и в системе, но куда не надо, туда не лезь.
— Ты о фотографиях?
— Для нас это не фотографии, а эффекты второго порядка. Они подтверждение того, что ты входишь в систему. Не входи ты в систему, ничего такого ты бы не получил.
— О какой системе ты говоришь?
— Не торопись. — Юренев жмурился чуть ли не отечески. Выпятив живот, пер по дорожке. Я почти ненавидел его. — Система у нас одна: НУС.
— Надо же… — протянул я скептически. — Не знал… Только какое отношение к НУС имею я?
— Не торопись, не торопись, — благодушно гудел Юренев. — Мало тебе фотографий? Мало тебе такого подарка?
— И часто вы получаете такие подарки?
