От кормчего Ивашки Пров узнал, что Кузьму взял к себе князь Ярослав. Огорчился Пров. Хотелось повидать друга, рассказать о своих приключениях, да Кузьма теперь далеко, в Киеве, и кто знает, воротится ли когда в Новгород.
Отец решил было отдать Прова в обучение к монаху Феодосию, да не только Пров заупрямился, но и старый учитель заявил решительно: «Дырявый горшок не наполнишь, тако и Прова. Нет уж, голова его мудрёностей не приемлет».
Тысяцкий рукой махнул: «Ладно, пусть повременит маленько, к делу приставлю».
К чему собирался Гюрята приставить сына, тот так и не узнал, ибо привычная новгородская жизнь вскоре снова нарушилась.
Новгородское вече шумело и волновалось. Ещё продолжал гудеть вечевой колокол, ещё глухо вторили на концах кожаные била, а площадь перед детинцем заполнил люд.
Не всякому новгородцу место на вече. Тому дозволено голос иметь, кто двором владел. Однако горло на вече дери, а истинные хозяева здесь бояре и иные именитые люди, им и судьбу вечевую определять.
Стекался народ, не расспрашивая друг друга, для чего званы, знали: князь Ярослав воротился, а с ним дружина при двух воеводах…
Пров запоздал. Бродил с луком за городом, силки на перепела ладил, когда услышал, на вече созывают. Прибежал, перевёл дух, осмотрелся. Площадь полна народу. Протискался вперёд к помосту. Не в затылки людские ему глядеть, хотел своими очами увидеть. Только умостился, как кто-то за рукав потянул. Оглянулся и ахнул. Сбоку Кузька, лик в улыбке расплылся.
— Вот те и раз! — развёл руками Пров. — Я-то и не подумал, что с князем и ты заявишься.
И кинулся тискать друга. А тот отшучивается:
— Эвон, какой медведище вымахал, нагулял силы. Задушишь! Довольно, давай послушаем. Вишь, отец твой на помост поднялся.
Пров отпустил Кузьку, глянул. На помост поднялись Гюрята с посадником Константином, а с ними Ярослав с воеводами Добрыней и Александром.
Побурлило вече ещё малость и замерло, слушает, о чём говорить с ними начнут. А на помосте поклонились на все четыре стороны, и тысяцкий Гюрята речь стал держать:
— Люд новгородский, вестимо ли тебе — князя Ярослава с отчего, киевского стола ляшский король Болеслав изгнал и Святополка посадил!
— Вестимо!
— Князь Ярослав у вас, новгородцы, пришёл защиты искать. Дадим ли? — перекрывая рёв голосов, зычно спросил Гюрята.
Кинул тысяцкий эти слова в толпу и замолк, ждёт ответа. Знает, сейчас должен бы первым выкрикнуть боярин Трифон, староста Словенского конца. Его поддержит купец Остромысл, староста Неревского торгового конца. С ними у Гюряты намедни сговор был, как и что отвечать.
Закрыл рот тысяцкий, а стоявший внизу у помоста боярин Трифон уже вопит:
— Станем в защиту князя, прогоним Святополка с ляхами!
А за ним голос Остромысла:
— Соберём ополчение!
— Пошлём рать! — поддержал люд кончанских старост.
Но тут, нарушая заданный Гюрятой тон, тонкоголосо, по-бабьи, выкрикнул боярин Парамон:
— Ходили ужо! Почто не удержался на княжении?
Толпа услышала, подалась голосами в его сторону:
— Верно речёт боярин, ходили, живота своего не жалеючи!
— Почто мечом не бился с ляхами за свой стол? Зачем город покинул?
Крякнул тысяцкий — экий пустозвон боярин! Брякнул и очи вытаращил, дивуется. И к чему? Не для Новгорода ли он, Гюрята, старается? А коли для Новгорода, то в первый черед для него, боярина Парамона.
Ругнув в душе боярина за то, что не туда поворотил вече, подумал: «Надобно своё слово вставить».
— Люд новгородский! — Тысяцкий напрягся, от злости лицо кровью налилось. — Кто худое о князе Ярославе скажет? Коли и были какие обиды, то обе стороны чинили их. Князь же Ярослав за то, что мы его на стол киевский сажали, по правде новгородской поступил с нами. И мы с той поры Киеву дань не платим. Святополк же, севши в Киеве, сызнова потребует от нас гривны, и станем мы платить ему из лета в лето, как платили при великом Владимире! Так не лучше ли помочь князю воротить стол, и за то свободны от дани будем, либо пусть к варягам уходит?
— Воротим!
— Пошлём ополчение! — дружно закричало вече, позабыв, что оно только что поддерживало Парамона. — Вели скликать рать!
— Скотницы наши обильны, людьми мы богаты, зачем нам варяги, сами прогоним Святополка!
— Мыслю я, — вставил князь Ярослав, — нынешней зимой изготовимся, а по весне и двинемся.
Пусть будет так! — поддержали князя сначала на помосте, а потом и всё вече.
Шумно пирует Болеслав, что ни день, то пьяное разгулье. А тут ещё свадьба подоспела…
На княжьем дворе, где некогда, при великом князе Владимире, выставлялись столы для ближней боярской дружины и пел речистый Боян, кричала и бахвалилась шляхта.
По праву победителя и по уговору со Святополком взял король в жены Владимирову дочь Предславу. Не хотела добром, забрал силой. И Червень, и Перемышль с ближними сёлами тоже ему, Болеславу, отошли…
