Иногда, чтобы узнать путь наверх, нужно коснуться дна; уйти далеко по неверной дороге — чтобы отыскать правильный путь. Скованный инерцией, имевшей явное сходство с апатией, поразившей его отца, Ормус Кама позволил себе медленно идти ко дну. Однако в ночь убийства Дария Ормус наконец отчетливо увидел себя со стороны. Закончив выступление в отеле «Вселенский танцор» — этом чистилище, где он в течение двух часов исполнял старые песенки сквозь бороду Санта-Клауса, — и выслушав жидкие, равнодушные аплодисменты, он засмеялся. Он снял бороду и колпак и смеялся, пока слезы не полились по его лицу. Впоследствии нашлось много бомбейцев, которые клялись, что присутствовали на последнем выступлении в этом городе Ормуса Камы, — так много, что ими можно было бы не один раз заполнить стадион «Ванкеде», и они по-разному передавали его прощальные слова. Говорили, что он был в ярости; робок; высокомерен; изъяснялся по-французски. Его обвиняли в том, что он скандалил; кричал о будущем популярной музыки; бранил слушателей за пренебрежение; умолял дать ему еще один шанс, но его криками прогнали со сцены. Одни заявляли, что он выступил с политической речью, громя собравшихся посредственностей, жирных котов, погрязших в коррупции; другие говорили, что он святотатствовал, браня не только Рождество и христианство, но всех богов и обряды — эти «шарады» религии. Если послушать эти полчища самозваных свидетелей — он был великолепен или жалок, герой или клоун.
Правда же заключалась в том, что он смеялся и не мог остановиться, и единственное, что он произнес, не было адресовано никому из присутствующих. «Черт, Вина, — проговорил он, лопаясь от смеха. — Прости, что я так долго не мог сообразить».
Тем временем в квартире на Аполло-бандер дворецкий Гив накрыл ужин для Дария и Ардавирафа Камы, а затем удалился на половину прислуги, где, к своему немалому изумлению, обнаружил, что все, кто там жил, покинули дом, кроме повара, покидавшего его в этот самый момент. «Куда тебя несет?» — спросил у парня Гив, но тот лишь помотал головой и с удвоенной скоростью затопал вниз по звонкой чугунной лестнице, пристроенной к задней части дома. Очевидно, что у Гива не было никаких жутких предчувствий, потому что он улегся, как обычно, на свою койку и вскоре заснул.
Мистер Дарий Кама провел последние часы жизни в одиночестве в своей любимой библиотеке, одурманенный старостью, мифологией и выпивкой. Последнее время он был одержим идеей, что греческие образы титана Прометея («задуманного первым») и его брата Эпиметея, («бывшего дополнением первого»), сыновей «праотца» Урана, могли вести свое происхождение от героев пуран Праманту и Манту и что свастика, древний индийский символ огня, могла иметь связь с символической ролью Прометея — вора, укравшего олимпийский огонь для созданного им человечества. Нацисты украли свастику и осквернили ее, а связь с нацистами осквернила всю эту область знаний, и постаревший джентльмен-ученый в своей путаной манере надеялся, что его последние исследования, возможно, чуть-чуть реабилитируют и свастику, и само изучение арийской мифологии, очистив их от скверны, в которую их ввергла история. Однако он не способен был мыслить достаточно ясно, чтобы выстроить аргументацию. В своих набросках он отвлекся от темы, перескочив с Прометея и Эпиметея на их младшего дядю, Крона, серпом оскопившего своего отца. Последние слова, написанные Дарием Камой, совсем не соответствовали теме его научного исследования, обнажая все его смятение и боль. «Нет нужды отрезать мне яйца, — написал он. — Я всё сделал сам». Потом он склонился головой на стол, на свои записки, и погрузился в сон.
Спента вернулась домой поздно и сразу прошла в свою комнату. Сияющий Ормус вернулся за час до рассвета, распевая во все горло, и устроил настоящую иллюминацию, включив все люстры и настольные лампы. Усталую Спенту не разбудили ни включенный свет, ни пение сына. Часто моргая, словно он вышел на свет после нескольких лет, проведенных взаперти, вдали от людей, на темном чердаке, Ормус удалился к себе. Ночь он провел, бродя по улицам, смеясь, выкрикивая имя Вины, пьяный одним своим возбуждением, сжигаемый потребностью в ней. Он шумно вошел в комнату, упал на кровать и заснул не раздеваясь. Квартира погрузилась в сон, и обитатели ее не ведали о том, какая трагедия произошла в этих стенах.
