И надо ж такому случиться, что когда рожала Мария своего сынка Йосипа Македоновича в районной больнице, то услыхала там по радио, что за великие заслуги нашего Уполномоченного повысили и теперь он руководит областным оркестром, а оркестр тот аккурат по радио и выступал. Он и прежде в большом своем портфеле, скажу вам, свистульки, дудочки и сопилки всякие носил. Сперва сельским ребятишкам раздавал, а потом и бывших уполномоченных выучил свистеть да насвистывать. Не успели оглянуться, как он организовал оркестр из уполномоченных: одни играют, другие поют и танцуют. Так нам тогда никаких артистов не требовалось. На уборочную люди наперегонки бежали, знали, что уполномоченные на стане играть и петь будут.
Так вот, значит, воротилась Мария из больницы и написала письмо своему Уполномоченному. Мол, от нашей любви горячей родился у нас сын и растить его надо. Он ей ни словечка не отписал, может, не хотел признаться, что женатый, а деньги на ребеночка все ж стал посылать. Деньги ей приходили аж до самой войны. Как начало месяца, так бежит, бывало, Мария на почту. Себе нарядов накупит, да и ребеночка не забудет. А в войну исчез ее Уполномоченный. После войны она на розыск посылала, так и фамилии в бумагах не нашли. Не знаем, мол, отписали ей, не было такого и нет.
Ровно приснился человек.
Зато остался сынок Уполномоченного, наш Йосип Македонович.
А теперь после всего, что с Йосипом Македоновичем случилось, сижу я иногда и бабьим своим умом прикидываю: что как и впрямь Уполномоченного над уполномоченными послали к нам о т т у д а? Откуда прилетали уже к нам, как в старых книгах про то писано, словом, куда нынче космонавты летают?
Прежде в нашем селе церковь стояла и поп был, — ох, и уважал покойник водочку! Мужики, бывало, у лавки соберутся и спрашивают:
— Батюшка, от кого святая Мария дитя заимела, ежели муж ей попался старый и на ребеночка бессильный?..
А поп серебряную чарку опрокинет, он ее с собой в подряснике завсегда носил, рот перекрестит и рявкнет на всю улицу:
— От духа святого, мужики, от духа святого!..
Я все сказала, а ученые люди пусть рассудят.
Не верю я бабскому радио, хоть вы мне что. Одной почудилось, а все сразу в голос — видели… Не такой Сластион, чтоб лететь наугад в пустоту, бог знает куда, бог знает зачем. А коли полетел, так небось в тайгу — Аэрофлот всегда к вашим услугам, — золото мыть. Он мне по-соседски все уши прожужжал тем золотом: на золотых, мол, рудниках умные люди деньгу лопатой гребут, в колхозе такие денежки и не снились. Поехать бы, говорил он, а через годик-другой вернуться на собственной «Волге», наиновейшей марки, вот бы все подивились… Ему не деньги были нужны, вернее, не сами по себе деньги: хотелось пыль в глаза пустить. Чтоб все говорили: ох, и Сластион Йосип Македонович!..
— Так и езжай на рудники! — заору, бывало, осердясь. — Что ж не едешь?
— Э, кабы раньше, а теперь нельзя, мобилизован высшим начальством в колхозную номенклатуру, а скоро — и по высшему масштабу буду. Прикован к рулю колхозному навеки… Его из рук не выпустишь, это тебе не какой-то там тракторишко… Ответственность! А будь я, как ты, простой тракторист…
На это он горазд был — черту провести меж собой и мной, будто мы из разного теста. И знал же, стервец, что меня чуть не силком тащили в руководство и туда и сюда выбирали, да у меня таланта к этому делу нет (выйду, бывало, на трибуну и стою красный, как рак печеный, слово из себя не выдавлю), а весь мой талант в том, что я трактор вожу, это вам хоть кто подтвердит. Еще лет пять назад вызывали меня в район: хотим рекомендовать тебя, говорят, в председатели сельсовета. Нет, отвечаю, такого тракториста, как я, трудней найти, чем плохого председателя, а председатель, товарищи дорогие, из меня будет никакой, наперед знаю. Убедил, согласились. Теперь, когда я пашу огороды, а пашу я ну будто на скрипке играю, борозда к борозде, и все уголки вспаханы, после меня уж не надо лопату в руки брать, так бабы даже крестятся: «Спасибо властям, что ни в какое руководство тебя не мобилизовали, а на должности тракториста оставили…» Он, Сластион, все это знал, да все одно кочевряжился передо мной.
— А что, — режу ему в глаза, — может, брюхо свое, трудовой свой мозоль, в мой трактор запихнешь и попашешь день да ночь, как я?
— Ты моего живота не тронь и не задевай критикой, мне солидный живот по должности положен…
На полном серьезе говорит. Я от его слов засмеюсь, будто пятки мои кто щекочет, а он зенками своими бесстыжими хлоп-хлоп — и уйдет молчком. Дня три потом отворачивается, — обиделся, значит, за непочтительный отзыв о его пузе. Потом постепенно отходит. Не злопамятный был мужик на обиды. Я с ним по-простому, рабоче-крестьянскому, и он меня побаивался чуток, а обиды долго не держал.
