— Как же, жди! Ничего такого им и в голову не приходит. Они желают командовать всем, завладеть миром… Считают себя выше нас, особенными. Сами будут сколько угодно умирать от рака, от сердца и все равно не поймут, что умирают точно, ну точнехонько так же, как все другие люди, как любой негр, как всякий обыкновенный человек…
— Ты знаешь, я всегда думал: пока есть жизнь, есть надежда. Как бы не так! Никакой надежды! Вот нас сейчас уничтожат, всех нас, всю Кубу, к чертовой матери! Если только русские…
— Конечно. У русских есть ракеты.
— Да. Они их поставили у нас. И дадут янки жару.
— Там увидим.
— И тогда — конец янки, конец империализму, эксплуатации. Может, наша гибель принесет великое благо человечеству.
— Кто знает. Пока что я, Дарио, вот здесь, в этой окаянной дыре, плюю на янки, и на всех остальных, и на святую деву Марию… Я говорю одно: я не сдамся и не продамся.
— Я тоже.
Светает. Дождь перестал. Свежий ветерок.
— Что скажут наши дети?
— Зажги и мне сигарету, Педро.
— Если Педрито будет жив…
— Загаси спичку как следует.
— И если ничего не случится…
— Крепкие сигареты.
— Я скажу Педрито, что…
— По-моему, уже пора нас сменять.
— Без четверти пять. Еще час остался.
— У меня ноги застыли.
Отлив. Дождя больше нет, тучи разошлись. Серое небо над головой.
— Спать хочешь?
— Ни чуточки.
— И я не хочу. Будем наблюдать. Вдруг появится их «У-2», мы его собьем. Приплывет судно — потопим. Я хочу видеть все. Трассирующие пули. Взрывы.
— Огонь. Земля задрожит.
— Черт те что будет!
— Если один из нас останется в живых…
— Никто не останется.
— Ну, если вдруг…
— Они убьют нас всех, до одного.
— Кто-нибудь все-таки останется… Расскажет, как было дело.
— Подержи-ка автомат. Помочусь.
— Какого черта, Педро, ты мне на ноги льешь, мочись в другую сторону.
— А знаешь анекдот, как один тип входит в уборную…
— Ты вчера вечером рассказывал.
— Надо их пронумеровать. Скажешь — сорок четвертый и все — ха-ха-ха!
— Или — девятый. Опять — ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
— Двадцать пятый! Тоже ха-ха-ха!
— Тише! Услышат, пожалуй.
— Кто?
— Они.
— Янки?
— А что ты думаешь? Может, и услышат. У них всякие есть аппараты.
— Ну, значит, они тебя и сейчас слышат.
— Пусть слышат. Эй, слушайте! Вот мы здесь, Дарио и я, мы плюем на вас с высокого дерева, сукины вы дети!
— Чш-ш, парень. С тобой на рубку тростника попадешь.
— Хорошо. Тогда вот как: слушайте, вы! Произошла ошибка: плюю на вас только я один. Дарио у нас нежный — он на вас пи-пи делает.
Долгое молчание. Дарио мурлычет:
Жизнь — это сон,
И все в ней ложь,
Мы родимся, чтоб умереть,
Зачем же так жадно любви ты ждешь?
Зачем же страдать и петь?
И счастья нет,
Хоть весь мир обойде-е-е-ешь.
— Это Бени поет.
— Вот чудо, так чудо!
— Да, Бени — это чудо музыки.
— Все у него получается, и болеро, и гуарача, и мамбо.
— Я и говорю — чудо.
— А помнишь представление с танцами, как там пели:
Святая Исабель, меля ты погубила,
Накинула ты петлю на меня.
Святая Исабель, я встану из могилы,
И ты сгоришь от моего огня.
— Ты не нажимай голосом-то. Тут надо тихонечко…
— А «Страдаю, но прощаю» тоже здорово, да?
— Ее Перес Прадо сочинил.
— Да. Этот совсем другой, чем Бени, с оркестром пел.
— Куда-то он подевался?
— От мамбо все тогда с ума посходили. А я, ты не поверишь, я так и не выучился мамбо танцевать.
— Значит, ты косолапый.
— Еще чего! Я танцую как волчок. Дело в том, что мне не нравится там соло. Как-то связывает.
— А что скажешь о Барбарито Диес?
— А оркестр «XX век»?
— А Арагон?
— Нет, что верно, то верно: мы, кубинцы, созданы для музыки и танца. Если все кончится благополучно…
— Придется это учесть.
— Не будет больше империализма…
— Не будет империализма…
— И цирка тогда больше не будет. Дрессированных зверей, акробатов, канатоходцев, карлиц, фокусников.
— Да ну тебя! Фокусников надо оставить, их ребятишки любят.
— Ладно, будут фокусники. Опустит обе руки в шляпу и вдруг достанет оттуда голубя…
— А то еще: платок сложит, а потом развернет, и получается знамя.
— И столы у них летают.
— Фокусники останутся. Я точно знаю.
— А мы их увидим?
— Нет.
— А Педрито?
— Может быть.
— Педрито и другие, такие, как он, останутся.
— Да, они останутся.
— Останутся, я верю.
Концерт самодеятельности в местной школе. Праздник открывает сеньорита Эмилиана. Она училась в Минас-дель-Фрио. Сеньорита Эмилиана объясняет присутствующим, что такого рода культурные мероприятия стали уже традицией. «Сейчас учащиеся нашей школы продемонстрируют родителям и родным свои успехи, покажут, чему они научились. Первым номером, как обычно, выступит Раулито, он прочтет стихотворение великого кубинского поэта Бонифасио Бирне».
Девятилетний малыш с челкой, падающей на глаза, выходит на середину. Он протягивает руку по направлению к знамени и под хихиканье своих товарищей чуть слышно лепечет:
Если знамя разорвано в клочья
В беспощадном бою,
Гневом вспыхнут угасшие очи —
Мертвецы на защиту встают.
