— Если бомба попадет на поля, трава больше никогда не вырастет.
— И все вокруг будет отравлено: колодцы, реки, земля, животные…
— Люди.
— Дети.
— Останется от нас только яма посреди моря.
— Пример для потомков.
— Это было бы чудовищным преступлением.
— Янки способны на все.
— Каждый имеет право жить, делать что хочет.
— Право рождаться.
Задумались. Молчат. Вспоминают… Холодно.
— Почему-то вспомнил сейчас, была у меня когда-то любовь.
— У меня и сейчас есть.
— Моя умерла от воспаления легких.
— Ну вот.
— Хотела стать учительницей. Умница была! Познакомился я с ней в школе. Нам было лет по четырнадцать или около того.
— Сейчас она пошла бы на смерть вместе с нами.
— Конечно.
— По-моему, жизнь — штука несложная. Люди умирают и так, и эдак, и ничего особенного в этом нет. И небес тоже никаких нет, и рая. Ни черта, ни дьявола. Просто отдашь концы, и прощай, дорогая. Мне, например, все равно, сбросят ли янки на меня какую-нибудь штуковину или я умру от старости. Ведь, в конце-то концов…
— Ну, я все-таки не хочу умирать.
— Да я тоже не хочу, черт побери! Но я хочу иметь право жить или умирать, как мне нравится, чтоб никто мной не командовал. Понимаешь?
— Может, американцы это понимают?
— Как же, жди! Ничего такого им и в голову не приходит. Они желают командовать всем, завладеть миром… Считают себя выше нас, особенными. Сами будут сколько угодно умирать от рака, от сердца и все равно не поймут, что умирают точно, ну точнехонько так же, как все другие люди, как любой негр, как всякий обыкновенный человек…
— Ты знаешь, я всегда думал: пока есть жизнь, есть надежда. Как бы не так! Никакой надежды! Вот нас сейчас уничтожат, всех нас, всю Кубу, к чертовой матери! Если только русские…
— Конечно. У русских есть ракеты.
— Да. Они их поставили у нас. И дадут янки жару.
— Там увидим.
— И тогда — конец янки, конец империализму, эксплуатации. Может, наша гибель принесет великое благо человечеству.
— Кто знает. Пока что я, Дарио, вот здесь, в этой окаянной дыре, плюю на янки, и на всех остальных, и на святую деву Марию… Я говорю одно: я не сдамся и не продамся.
— Я тоже.
Светает. Дождь перестал. Свежий ветерок.
— Что скажут наши дети?
— Зажги и мне сигарету, Педро.
— Если Педрито будет жив…
— Загаси спичку как следует.
— И если ничего не случится…
— Крепкие сигареты.
— Я скажу Педрито, что…
— По-моему, уже пора нас сменять.
— Без четверти пять. Еще час остался.
— У меня ноги застыли.
Отлив. Дождя больше нет, тучи разошлись. Серое небо над головой.
— Спать хочешь?
— Ни чуточки.
— И я не хочу. Будем наблюдать. Вдруг появится их «У-2», мы его собьем. Приплывет судно — потопим. Я хочу видеть все. Трассирующие пули. Взрывы.
— Огонь. Земля задрожит.
— Черт те что будет!
— Если один из нас останется в живых…
— Никто не останется.
— Ну, если вдруг…
— Они убьют нас всех, до одного.
— Кто-нибудь все-таки останется… Расскажет, как было дело.
— Подержи-ка автомат. Помочусь.
— Какого черта, Педро, ты мне на ноги льешь, мочись в другую сторону.
— А знаешь анекдот, как один тип входит в уборную…
— Ты вчера вечером рассказывал.
— Надо их пронумеровать. Скажешь — сорок четвертый и все — ха-ха-ха!
— Или — девятый. Опять — ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
— Двадцать пятый! Тоже ха-ха-ха!
— Тише! Услышат, пожалуй.
— Кто?
— Они.
— Янки?
— А что ты думаешь? Может, и услышат. У них всякие есть аппараты.
— Ну, значит, они тебя и сейчас слышат.
— Пусть слышат. Эй, слушайте! Вот мы здесь, Дарио и я, мы плюем на вас с высокого дерева, сукины вы дети!
— Чш-ш, парень. С тобой на рубку тростника попадешь.
— Хорошо. Тогда вот как: слушайте, вы! Произошла ошибка: плюю на вас только я один. Дарио у нас нежный — он на вас пи-пи делает.
Долгое молчание. Дарио мурлычет:
— Это Бени поет.
— Вот чудо, так чудо!
— Да, Бени — это чудо музыки.
— Все у него получается, и болеро, и гуарача, и мамбо.
— Я и говорю — чудо.
— А помнишь представление с танцами, как там пели:
— Ты не нажимай голосом-то. Тут надо тихонечко…
— А «Страдаю, но прощаю» тоже здорово, да?
— Ее Перес Прадо сочинил.
— Да. Этот совсем другой, чем Бени, с оркестром пел.
— Куда-то он подевался?
— От мамбо все тогда с ума посходили. А я, ты не поверишь, я так и не выучился мамбо танцевать.
— Значит, ты косолапый.
— Еще чего! Я танцую как волчок. Дело в том, что мне не нравится там соло. Как-то связывает.
— А что скажешь о Барбарито Диес?
— А оркестр «XX век»?
— А Арагон?
— Нет, что верно, то верно: мы, кубинцы, созданы для музыки и танца. Если все кончится благополучно…
— Придется это учесть.
— Не будет больше империализма…
— Не будет империализма…
