— Слушайте! — сказала негромко Мармусия. — не могли бы ли вы лучше уйти по-хорошему, чтобы я не душила себе руки ещё раз?
Она подняла весло.
Блеск весла напомнил наглецу что-то очень неприятное: в камышах айкнуло, как от раскалённого жала, и с треском погнало в густые заросли.
Мармусия взялась за весло и поплыла быстрее, но, даже за греблей, она не склоняла своей гордо выпрямленной спины.
Выгребала широкими и сильными движениями, смотрела вперёд, думала про Сиза, как думает мать про маленького ребёнка: «Как же он там? Без кофе, без подушки… и даже шарфик забыл?..»
Впереди засерела запруда, вздымаясь в небо крутым горбом. И кто-то шёл с запруды, гомонил, спускался к воде, слышалось два или три голоса. Один голос был ребячий, быстрый и весёлый, другой — очень солидный, густой, с добродушным рокотанием в горле. Нет, шли всё-таки двое: спускались к Нижнему озеру, несли на себе лодку. Вот они поставили долблёнку на песок, передохнули, и тогда солидный кивнул на озеро:
— Кхе-кхам… А глянь, Чублик, кто это подгребает к нам?
Теперь Мармусия узнала: Вертутий!
Вот как оно бывает: хорошее сердце само чует, когда кто-то из близких в беде. Мармусия плыла сюда, а Вертутий с Чубликом — к Мармусии, и вот они встретились на полдороге.
— Ну что там у вас? — спросил Вертутий. — Мне что-то так неспокойно и плохо было на душе, проснулся, ухо повернул к окну, слышу: э-э, даже мельницы совсем не теми голосами гудят. Кабы бы не гроза, думаю. И эти несуны не дают мне покоя: что они тащили берегом, куда бежали? Сели мы с Чубликом, поплыли к вам. А как вы там, что на вашей стороне, Мармусия?
Вертутию очень не понравилось то, что он услышал от Мармусии. Кто же это разбил фонарь, сломал его мельничку (и ещё какую мельничку — ту, что крутилась наоборот, против ветра!), а потом угрюмо топтался на тёмных лестницах, кого он высматривал?
Они побеседовали немного и договорились: ехать вместе к Варсаве.
Гребли теперь мужчины, ведь уже развиднелось, нужно было торопиться. Ночь расступалась широко, просыпались птицы, звёзды гасли и канули в неизвестности (или, как говорили стоусы: светает, вон петухи уже склевали всё золотое пшено на небе).
Они гребли и гребли без передышки; лес отступил, уже раскинулись перед ними широкие луга, где стелился над травами редкий туман, и тогда Чублик взмахнул рукой:
— А это что, смотрите!
На песке лежал перевёрнутый чёлн деда Лапони. Кто-то поломал и весло, и дедовы удочки; кто-то, видимо, ударил, надвое разбил об камень и его деревянное ведёрко.
Вертутий выпрыгнул на берег.
Э-э, да тут тоже какие-то следы, не иначе проходили страхолюды.
Чублик позвал деда, показал: нужно не к Варсаве, а быстрее плыть к Кабаньей речке, вон в ту сторону, куда ведут следы!
Мармусия подменила Чублика и гребла с такой силой, что сам Вертутий вспотел, лишь бы поспеть за ней. А впрочем, было отчего поторапливаться: эти наглые следы разбоя в доме-музее и тут над озером! Разве такое можно терпеть — у себя дома, на своей земле! А ещё — рассвет, который вот-вот наступит, изнурённым сном смежит им глаза.
Круто развернулись, пропустили вперёд Вертутия и погнали долблёнки Кабаньей речкой, против напористого течения. Тут все напоминало Чублику про его недавние приключения: как они убегали с Сизом сквозь горелый лес, как спасались под водой, как напугали в челне того же деда Лапоню.
Хоть и очень спешили, но рассвет опередил их. Заголубело небо, светлее, просторнее стало в долине, багряные петухи взмахивали крыльями на востоке, разгоняя оставшиеся пряди темноты. И вот из-за леса выкатилось большое, слепяще-яркое солнце.
Мармусия сразу накинула на лицо чёрный платок, стала неприступная, как мавританка. Чублик и Вертутий заслонились от солнца ладонями. Грести стало тяжело: сон, разморенность, усталость тяготили, страшной тяжестью навалились им на плечи и руки, и Чублик не замечал, как он, уже совсем сонный, склонился, клевал носом в колено. Он тут бы и заснул, но что-то — чужое и страшное — разбудило его.
Силой, просто насильно приоткрыл себе веки.
Вертутий и Мармусия ещё гребли (тяжело, вслепую, раз за разом тыкаясь лодками в берега), но вот и их что-то насторожило.
С горы, от Щербатых скал гулом, эхом катились в долину дикие переклички, рёв, топот. Чублик знал, что всё это означает: с таким шумом начинали погоню те лесные приблуды.
— Это они! — сказал Чублик. — Те, что гонялись за нами!
Теперь все трое увидели: здоровилы в косматых плащах-накидках летели, прыгали через кусты, неслись долиной к Кабаньей речке. Видно, что-то их очень привлекало там, на берегу. Пещерники мчались наперегонки, чуть не разрывались.
— Туда! — сказал Вертутий.
Он сел за весло, а Мармусия тут же вытащила из-под платка какой-то маленький узелок, и на её ладони вспыхнули ярко-красные ягоды.
— Быстро! Пожуйте немного! — она тыкала каждому в рот этим мягким пучком. — Это ягоды нашего лесного лимонника, они отгоняют прочь сон и возвращают силы.
