Земля точка небо полностью

— И кто же спас его? Бог? Или… — доктор вытащил предмет, смутно знакомый мне. Кожаный бумажник. Он медленно вращался на обрывке стальной цепочки. Лысый доктор раскрыл его как маленькую книгу и сунул мне под нос. В отделении, где хранят фотографии близких, оказался квадратик зеркала. В нем отражался Макс. Коротко бритая макушка, худое лицо, белый шрам в углу рта — но это был Максим, тот самый Макс, который погиб в салоне «мерседеса», но решил остаться еще ненадолго, чтобы всё исправить. Этим лысый доктор не доказал ничего. То чувство, настигшее Максима в последний миг жизни — оно не принадлежало ему. Не принадлежало мне. Я никогда такого не ощущал, ни прежде, ни потом. Сколько ни пытался, сколько ни погружался на дно — мне так и не удалось вернуться. Не удалось еще раз повидаться с ним. Как его ни зови. Бог. Сила. Присутствие.

— Осмелюсь предположить, что вы искали не там, — инспектора невозможно было увлечь. — И, видно, сначала нужно просветить вас, как работает сознание. Он говорил дотемна. Я спрашивал, и он снова говорил. У меня осталась тысяча вопросов, но в итоге лысый доктор ушел, заявив, что ему когда-то необходимо спать. На сбитом пороге комнаты он в последний раз обернулся.

— Итого — мы выяснили, почему вы остались жить, — и снова ухватил невидимый шар. — Завтра расскажете мне, почему в итоге передумали. Я не передумал.

— Почему в итоге передумали, — упрямо повторил инспектор. — И как вы оказались здесь. Ну, в общем… Он уронил руки, повернулся и вышел, как прежде, не прощаясь. Но в этот раз, впервые за долгое время, мне стало видеться, что…

26 мая 2005 года

Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Макс дернулся и очнулся. Мир, по-прежнему блеклый и неподатливый, как бычий пузырь, упирался ему в лицо. Подушка безопасности. Максим нашарил холодную ручку, рванул ее и толкнул дверь. Машину затопил утренний воздух, и только сейчас Максу стало ясно, что салон переполнен едким химическим дымом, вонью горящего пластика, от которой голова шла кругом и перед глазами вертелись черные лопасти. Максим выскользнул наружу, свалился в предрассветную хвойную сырость, закашлялся и выплюнул свернувшуюся кровь. Он сразу поднялся и медленно заковылял вокруг машины. Правая нога едва слушалась, но Макс не чувствовал ничего. Ни боли, ни сожаления. Багажник оказался снесен полностью. Запасное колесо, домкрат, тяжелая канистра — вещи расплескались по широкой дуге, как темные брызги. Это была спираль. Так я разбил еще один «мерседес». Второй по счету, и опять не совсем мой. Но в этот раз меня искали. Будут искать. Не только студия.

Милиция. Автоинспекция. Тот банк, которому достанется разбитая машина. Нужно было скрыться, не оставляя улик. Я подобрал канистру и поволок ее к «мерсу», стараясь не ступать на правую ногу. Теперь явилась боль, и скорее всего, у меня был перелом, и не только в области голени. Поясница горела. Невозможно было вдохнуть без судорог; я выл и плакал, когда приходилось раз за разом вскидывать канистру и поливать разбитый «мерседес». Черные лакированные бока, и капот, и крышу. Вопреки традиции, машина не взорвалась и не загорелась. И это нужно было исправить. Я распотрошил пачку сигарет и поджег ее. Отскочил подальше, кривясь от чугунной боли, и швырнул горящий комок бумаги в раскрытую дверь. Грязное пламя затопило салон, и угольный дым повалил к небу.