«Странным кажется, как этот белый, хрупкий мрамор, местами облитый бронзовым оттенком, точно загорелый от солнца, мог еще настолько сохраниться до нашего времени. Когда глядишь сверху на уцелевшие арки римского театра, то невольно сравниваешь эту мощную практичность Рима с хрупкостью Греции, красота которой так легко исчезает от одного грубого прикосновения варвара. Достаточно было одной венецианской бомбы, чтобы разбить Парфенон, а Колизей, служивший в средние века каменоломней, все-таки поражает своей величиной. Природа Италии прекрасна, роскошна, живописна, а природа Греции просто красива, настолько просто, что простота эта сперва кажется бедностью…»
Эта проза написана поэтом, посему
— Так… Так… Знаменитая Таиах! Конечно же, по Египту Волошин тоже путешествовал? (полувопрос-полуутверждение).
— Вовсе нет! (почти гневно) Не был ни разу! Может быть, очень хотел там быть, но — не был.
— Простите, как же?! (недоумение) Ведь вот и пишут, и рассказывают многие, что бюст — оттуда.
— Да вы сами рассудите! (с жаром) Ни в одном из дневников, писем, ни водной из девяти автобиографий Макса — ни строчки о Египте. Мемуаристы об этом путешествии тоже не вспоминают, а ведь могли бы: Волошин — прекрасный рассказчик. Все прочие странствия остались в стихах, акварелях, прозе. Это же — гипотетическое —
— Но как же…
— (улыбаясь уже) Очевидно, апокриф, одна из бесчисленных мистификаций Макса. На мистификации был— мастер… И все-таки «египетская легенда» существует до сих пор — подробно разработанная, красочная. Волошинское авторство несомненно, его не скроешь. Отсюда — и живучесть мифа…
Бюст Таиах — первое, что видит гость, входя в мастерскую поэта. Огромный лик, вмурованный в стену, простое и милое алебастровое женское лицо с блуждающей улыбкой. Бюст — стало ясно уже — не знак странствия: не из Египта привезен он — из Европы — Парижа или Берлина — в 1905 году. Гипсовая копия известнейшего скульптурного портрета: царица Тия, Тэйе, Таиах, дочь жреца, свекровь Нефертити, жена Аменхотепа III. Просто женщина, и в этом смысле — символ красоты. Взгляд из прошлого к нам, нынешним, и в этом смысле — символ неустанности Волошина, воплощение его исканий:
Картины — сначала творения, потом уже память. Или сначала память о «свертках путей», потом — творения мастера. Не важно…
В маленькой картинной галерее на первом этаже — «нижней палубе» — Дома поэта около восьмидесяти работ. Большая часть — «музыкально-красочные композиции на тему киммерийского пейзажа». Несколько акварелей — особые: испанский цикл.
…Мозаика зеленовато-синих склонов, спускающихся к извилистой реке… Легкий средневековый замок, зажатый крепостной стеной… Настолько легкий, что если бы не цеплялся контрфорсами за скалы — улетел бы ввысь, к бесконечно далекому небу…
Или: красноватые камни, рыжие холмы… На одинокой вершине спит средневековый городок… Спит — буквально, потому что свернулся змеиной спиралью — в удобной позе… Значит, спит — вечно…
Почему в ряду земных
Тайна временного провала — еще один путь к решению загадки. Путешествия беспокойно настигали Волошина. Через год, два, через десятилетия, и только тогда они становились— ретроспективно — странствиями. Может быть, так?
Впечатления и воплощения догоняли друг друга, играли — во времени — в странную чехарду и наконец сливались воедино, становились неотвязными, от них необходимо было избавиться (поэту и художнику, не человеку!), тогда появлялись «странные» совпадения.
Подпись под акварелью (не испанской, другой):
Из статьи о Майорке (к живописным работам отношения не имеющей):
