Нас было двое. Один — хозяин, научный сотрудник Дома-музея Волошина, другой — гость, в журналистской текучке Волошиным
Можно построить такой ряд: пешеход — ходок — турист — путешественник — странник.
Пешеход — в буквальном смысле — каждый из нас.
Ходок — иная категория: ходить надо уметь.
Имя туристам — легион: любой, купивший рюкзак или чемодан, уже почитает себя немножко Марко Поло.
Путешественников ныне мало: здесь особый строй жизни.
Волошин был странником. Магическое сборное слово — «странник». Волошин называл себя так: «странником вечным в пути бесконечном». И был прав.
Задача очерка — не в перечислении и не в хронологии странствий. Но множественность путей — важна, география их — ключ к дальнейшему.
В Африке, на Дальнем Востоке, в Америке Волошин не был, хотя об этих землях и мечтал. Зато был:
в 1899 году— двадцатидвухлетним юношей — в Австро-Венгрии, Италии, Швейцарии, Париже, Берлине…
в 1900-м — в Австро-Венгрии, Германии, Швейцарии, Италии, Греции… затем, будучи сосланным за участие в весенней студенческой забастовке в Среднюю Азию, — в Каракумах, Ташкенте, Туркестане, Джулеке, Самарканде. Потом — Красноводске, Тифлисе…
в 1901-м — в Андорре, на Балеарских островах, в Испании…
в 1902-м — в Милане, Венеции, Ливорно, на Корсике, на Сардинии, в Неаполе, Риме, Париже (здесь всегда жил подолгу)…
в 1904-м — снова в Швейцарии…
в 1905-м — в Руане, Шартре, Страсбурге, Кольмане…
в 1906-м — в Мюнхене, Линце, Будапеште, Бухаресте, Констанце, Константинополе…
И так далее…
С 1917 года до самой смерти безвыездно жил в Крыму, в открытом им Коктебеле…
А если от хронологии перейти к поэзии, то весь список звучит в волошинском переводе из Анри де Ренье так:
Как пешеход становится путешественником? Как из путешественника вырастает странник? Это загадка. Мы пытались разгадать ее и пробовали разные пути к решению.
Может быть, ответ дадут
Мастерская и кабинет на втором этаже Дома Волошина в Коктебеле — ч
Из каждого путешествия — всегда не только земного, но и духовного: «по дорогам мысли и слова» — Волошин привозил предметные знаки пути. Эти вещные памятки скитаний — для нас, живущих ныне, — гораздо больше, чем купленные там-то или найденные здесь-то штуко-диковины. Это кристаллы неутоленного движения, недвижные и летящие стрелы Зенона: «время, слагаемое из отдельных «теперь»… Каждый кристалл — та самая «на ноже карманном… пылинка дальних стран», которая дарует миру странность. Опять — странность…
Неужели те самые, привезенные из Испании?
— Нет (смущенно)…
— Должно быть, оливковое дерево? Ведь у Максимилиана Александровича:
— Как узнаешь?..
Всматриваемся оба. Спорим: олива или нет? Вряд ли. Не может быть олива. В
«Мы шли по склону между оливковыми рощами. Черные стволы многовековых оливок извивались кругом в страшном кошмаре. В их волокнистых, причудливых, дуплистых стволах чувствуется человеческое напряжение мускулов. Торсы, руки, ноги, кольца удавов, раскрытые пасти, змеи, смеющиеся рожи чудовищ, тысячи окаменевших Лаокоонов, черный бред, выросший на красной земле».
Они свезены из разных мест, большинство — здешние, крымские. Который из них — «габриак», давший блистательное имя безвестной поэтессе Е. И. Дмитриевой? Черубина де Габриак — любимейшая мистификация Волошина (мистификатора по природе). Габриак — пришедшее в голову поэта имя корня. Стало — «французской» фамилией поэтессы-невидимки.
