Но вот и страна царя Эета — край мира, место, откуда Гелиос ежедневно начинал свой путь на запад. Руно охранял дракон — следовательно, его надо было победить. И еще — вспахать поле на огнедышащих медноногих быках и засеять его зубами дракона, из которых, как выяснилось, вырастают вооруженные воины. Понятно, что Эету, сыну Гелиоса, было жалко расставаться с драгоценным руном, и он выдвинул перед Ясоном совершенно невозможные требования. Вряд ли фессалийский царевич справился бы со всеми этими трудностями, если бы не помощь колдуньи Медеи, дочери Эета. Царевна влюбилась в Ясона и, чтобы помочь ему, снабдила предводителя аргонавтов волшебной мазью, усыпила колдовским пением дракона — словом, обеспечила успех всего предприятия. Ясон заполучил золотое руно, взял в жены Медею и вернулся в Иолк — пора было занимать наследный трон…
Легенда — ложь, да в ней намек. К тому, какой намек содержится в мифе об аргонавтах, мы еще вернемся. А сейчас мне снова вспоминается плавание — тот путь, который я проделал по следам знаменитого предка.
Нам не встречались ни враждебные племена, ни воинственные амазонки, ни страшные морские чудовища. Если по правде, чудес вообще не было. Лишь раз, когда мы брали пресную воду, я и все остальные на моем борту услышали «волшебные ночные голоса», наверное, подобные тем, что слышал Ясон. Видимо, то были шутки Эола — повелителя ветров.
Я не верю, что мой предок сталкивался с чудовищами. Морские монстры — это отражение в мифологическом мышлении тех опасностей, которым подвергались Ясон и его спутники. А опасностей этих было немало в понтийских водах: водовороты, сильные течения в проливах, прибрежные скалы. Наконец, погодные условия. Как выразился однажды мой шкипер, «на Черном море есть всего лишь три безопасные гавани, и зовутся они — июнь, июль, август».
Для меня же главным противником в этом плавании был ветер. Нет, когда он дует в корму и я чувствую, как наполняется парус, — это хорошо. Но при встречном ветре идти утомительно. Иногда я просто стоял на месте, не в силах продвигаться вперед. А самое плохое — полный штиль. Прибавьте к этому ясное небо, которое извергает страшную жару. Так было в Эгейском море. Тут только и остается, что идти на веслах. Как-то раз мои «навтисы» поставили своеобразный рекорд: гребли одиннадцать часов кряду.
А еще было — два раза ломались рулевые весла. Это больно, но в то же время ничего необычного: рядовая травма для морского весельного судна.
Лишь один раз мне стало по-настоящему страшно. Это когда близ Синопа налетел шторм и отогнал нас далеко в море. Небо затянуло, звезд не видно, кругом темень, где берег — не поймешь. Честное слово, я ощутил предательский холодок в области акростоля. Будущее мое тонуло во мраке: ведь вещей доски Афины во мне не было. Хотелось крикнуть шкиперу: «Воспользуйся компасом! Ведь он же есть на борту!» — но я не сделал этого, ибо знал: Северин не послушается. Компасом он запасся лишь из соображений безопасности — то есть на самый крайний случай. Шкипер оценил ветер, характер волны и твердой рукой направил меня во мрак. Расчет оказался верен: через какое-то время впереди проступили очертания берега. Решение истинного эолийца! Ведь мореходы ранней Античности тоже определились в море по форме волн, а также по направлению полета птиц (которых предусмотрительно держали на борту в клетках и, когда требуется, выпускали на волю), по грязевым осадкам в пробах воды, позволявшим судить о близости устья реки.
Может быть, этот шторм, а может, все тяготы вместе сыграли свою роль, но из графика мы выбились и в советские воды пришли с трехдневным опозданием. Для моего шкипера это было главное ЧП: он терпеть не может опозданий. Только его огорчением и можно объяснить ту обидную фразу, которую он высказал в мой адрес: «Когда дело касается лодки такой давности (это обо мне-то!), речь может идти не о точности в часах, а скорее о точности в сезонах». Я скривился, но промолчал…
«Арго» устал: так много говорить он не привык. Поэтому какое-то время рассказчиком у нас будет сам Северин.
— Средняя скорость лодки во время плавания была четыре узла. Для такого хода нужно «немногое» — делать двадцать гребков в минуту (конечно, на спокойной воде). Работа тяжелая — монотонная и изнуряющая. Кто-то подсчитал, что каждый гребец за все плавание должен был сделать миллион двести тысяч гребков! Ядро экипажа составляли двенадцать аргонавтов из Великобритании и Ирландии — студенты, инженеры, спортсмены, медики, фотографы, один ирландский рыбак. Среди них были и новички в гребле, и профессионалы — например, загребной Марк Ричардс — тренер по гребле из Оксфорда.
