Иду открывать. На пороге Танилюк. На нем зеленая рубашка и потерявшие всякий цвет мятые брюки. В руках пакет.
Его опухшее лицо расплывается в неуверенной дрожащей улыбке:
— Мир вашему дому…
— Здорово, — говорю. — Проходи.
Выглядит он паршиво. Мешки под глазами, а в самих глазах тусклый блеск затаившегося безумия. Рыжая седина посеребрела, теперь он седой абсолютно, в свои сорок два года.
Проходим на кухню. Он деловито вынимает из пакета джентльменский набор столичного алкоголика: пачка сигарет, полтора литра томатного сока, плитка шоколада и, конечно, бутылка водки.
— Это зачем?
— Здрасьте! — возмущается он. — Необходимо обмыть твой переезд.
— Обмывай сам. Я не хочу.
— А что случилось?
— Обязательно должно что-то случиться, чтобы человек бросил пить?
— Да, должна быть веская причина. Цирроз. Сдача анализов. Любовь. Когда я влюбился, я, наоборот, начал пить. Давай выпьем за любовь?
— Зря стараешься, — говорю. — Или пей сам, или отстань. Он открывает бутылку.
— Есть рюмки?
— Есть чашка. — Дай две.
— Убирайся!
— Вторую — для сока.
Я ставлю перед ним две чашки.
— Знаешь, я ушел из дому, — сообщает Седой. — С опозданием на пять лет. Давно уже надо было решиться. А я терпел, тянул, надеялся, что все наладится. Глупо. Если люди и меняются, то только в худшую сторону.
— Почему?
— Потому что они стареют.
— Ты ушел с концами?
— Да, поверь, я никогда в жизни к ней не вернусь. Хватит!
— А что, — спрашиваю, — произошло?
— Весь день, часов пять, она пилила меня, читала нотации, даже оскорбляла, провоцируя меня и пытаясь втянуть в перепалку с ней. Она же без скандала не может. Скандалы заменяют ей секс. Так вот, значит, с самого утра она доставала меня, но я упорно хранил молчание, уставившись в телевизор. Она извергала целые монологи, а я был нем, как дохлый окунь. Наконец она не выдержала, у нее сдали нервы, она подошла к телику и выдернула шнур из розетки! Я встал, дал ей в морду и ушел.
Он наливает. Выпивает. Запивает.
— А вещи?
Седой меняется в лице:
— Твою мать… Я ничего с собой не взял… Ушел в чем был…
— Ну ты даешь…
— Ничего страшного. Я сейчас съезжу назад!
Он повторяет нехитрую процедуру: наливает, выпивает, запивает.
— Может, уже завтра?
Седой отрицательно машет головой.
— Только сегодня. Нужно покончить с этим раз и навсегда.
Он закуривает и встает из-за стола.
— Ничего не убирай. Я скоро вернусь.
— Уверен?
— Да. Возьму костюм, рубашки, джинсы, плавки… И Библию.
— Библию?
— В ней я прячу заначку.
— Почему в Библии?
— Потому что такая ведьма, как моя, никогда в жизни туда не полезет.
Он уходит.
Чувствую, что самым правильным было бы отправиться вместе с ним, но трезвым я плохо переношу выпивших людей.
Ладно, успокаиваю себя. Ничего с ним не станется.
…Седой ушел около пяти, а сейчас уже полдесятого.
Не то чтобы я сильно за него волнуюсь, он взрослый мужик, и я ему не нянька, но все-таки на душе «скребутся кошки». Живем в страшное время. Убить могут за вшивый мобильный телефон. Да что там телефон! За бутылку убивают.
Он был не особенно пьяным. Но я прекрасно знаю Танилюка. Он же будет заглядывать в каждый бар по дороге. А в такой ситуации силы могут закончиться раньше, чем деньги.
Нет у нас культуры пития. Пьем без меры. Что попало. Мешая водку, пиво и коньяк. Почти не закусывая. Зачем такого убивать, чтобы ограбить? Достаточно подождать — сам свалится.
Хотя мы народ стойкий, закаленный… Уже и сил никаких нет, и сознания, в общем, тоже, и речь бессвязна, но мы доходим, доползаем до родного порога. «Здравствуй, мама, возвратился я не весь».
Тем не менее, решаю убедиться, все ли с ним в порядке.
Вначале звоню ему. Глухо. Тогда звоню Джульке — его забитой жизнью супруге.
— Привет, — говорю. — Седой пришел?
— Приперся, — отвечает. — Час назад. В разобранном состоянии.
— Спит?
— Ага, его уложишь. Позвать?
Она пытается подавить в себе раздражение, старается не демонстрировать его мне, но голос все равно выдает ее истинное отношение.
— Не обязательно, — говорю. — Просто хотел убедиться, что он не попал в историю.
— Сейчас.
Спустя четверть минуты в трубке раздается глухой голос Седого.
— Ленька, короче, она меня не пускает.
— Ну правильно. Ложись спать.
— Я ей объясняю. Что я ухожу на-все-гда, и мое решение незбы… незыблемо, а она говорит: «Завтра поговорим». А я решил — сегодня. В смысле, я давно решил. Хватит! У меня нервы тоже не провода телеграфные, не фиг на них сидеть!.. Но она упрямая, как водка.
— Хорошо, — говорю. — Ложись спать. Завтра поговорим.
— И ты туда же!
— И я, Цезарь. Пока. Даю отбой.
«Упрямая, как водка», — сказал он о ней.
Я прекрасно понимаю логику этой фразы. Знаю, о чем он. Танилюк всегда похмелялся. Но по утрам его организм водку не принимает. Я неоднократно наблюдал, как он опорожнял стакан, но водка рвалась наружу. Он осторожно вырыгивал ее в стакан, помутневшую… Он матерился и вновь отправлял содержимое стакана в глотку. Снова начиналась борьба. Иногда он ее выигрывал, иногда нет. Но не сдавался!
Думаю, что он был куда упрямей, чем водка.
