Тот отскочил и огляделся. В глазах его мелькнул дикий страх, но это был страх узнавания. Ему уже доводилось видеть мир зыбких теней, словно подернутый осенней дымкой. Иллиат водила его в навь. Правда, недалеко, на ближнюю грань. Вероятно, сразу поняла, что путешествия к сердцу пустоты Белгаст не выдержит…
— Остановись, Белгаст! — в последний раз попросил Яромир.
— Мне незачем останавливаться, — хрипло ответил ливеец. — И некуда возвращаться. Я пытался согреть ее и любовью, и кровью, и заботой, и ненавистью… Но она жила только твоим именем. А у меня не осталось больше ничего. Все ты отнял, все!
И он снова напал. Открыто и безрассудно, равнодушно подставляя грудь под ответный выпад. Но Нехлад не прибег к помощи хитрых приемов, поборол стремление выученного тела направить клинок противника вбок скользящей защитой и молниеносно ужалить отточенной сталью. Он нанес встречный удар.
Клинки в последний раз сошлись — и преломились. Полыхнула яркая вспышка… Стальные обломки двух мечей упали на землю, однако удар все же был нанесен. Белгаст упал на колени. А Нехлад отступил, с удивлением глядя на оружие в своих руках. Это был его навий меч, созданный из мечты кузнеца Нечая, но словно бы впитавший в себя отдельные черты обоих сломанных и тут же испарившихся тонкими струйками дыма клинков — узорное травление славирской стали и удлиненную ливейскую рукоять. От этого нового оружия исходило ощущение силы.
Он перевел взгляд на Белгаста, который прижимал руку к широкой ране, перечертившей его грудь.
— Так… лучше, — срывающимся голосом произнес ливейский князь.
И исчез, испарился, как за мгновение до этого — обломки двух мечей.
Из далекой дали, из яви, донеслись словно бы отзвуки знакомых голосов. Нехлад потянулся к ним — движение далось легко.
— Они только что были здесь! Я видел! — то ли слова, то ли обрывки мыслей, но голоса знакомы. Хотя принадлежат людям, которых не должно тут быть… — Вот он! Вот он!
Навь отпустила Яромира, он ступил на песок речного пляжа, и к нему бросились Торопча и Тинар. Над Свиядом склонился мрачный как туча Буевит, а неподалеку стоял — вот уж кого здесь можно было ожидать меньше всего — звездочет Радиша.
— Нехлад, живой!
— Как вы здесь очутились?
— Этого, боярин, в двух словах не обскажешь, — ответил Торопча. — Ты сам-то как, жив, цел? И где Белгаст? Он ведь тут был, только что…
— Белгаста больше нет, — сказал Яромир, глядя на двух мертвых ливейцев. У одного был разбит висок, другой держался за торчащую в горле стрелу. — А кровь все льется…
— Что?
Нехлад мотнул головой:
— Ничего.
Только сейчас он заметил, что его рука по-прежнему сжимает рукоять меча из нави. Оружие пришло вместе с ним в мир живых! Даже ножны изменились под новый клинок.
— Что теперь? — спросил, подступая, Буевит. — Где моя племянница? Догнал ты Древлеведа? Ну что молчишь?
— Обожди, — сказал Нехлад, заворожено глядя на игру лунных бликов, пробегавших по волшебной стали. — Древлеведа уже не нагнать. Но можно попытаться… Не мешайте мне сейчас.
Переливы лунного света так и не превратились для него в радуги хрустальных очей, однако это не помешало. Нехлад понял, что его новый меч, подобно копью Древлеведа, существует сразу в обоих мирах. Биение магической силы в клинке сливалось с биением сердца. Достаточно оказалось легкого напряжения мысли, и навь с готовностью распахнулась перед молодым сурочцем. Гораздо легче, чем когда он пользовался светильником. Вероятно, потому, что бронзовый сокол был изготовлен чужими руками и предназначался для любого, кто возьмет его. Меч же принадлежал только ему!
Дух Нехлада взмыл над рекой и устремился на запад. Как-то сразу стало ясно, что теперь можно не бояться потерять стук своего сердца: меч — надежный проводник и поможет вернуться из любой дали.
Яромир был свободен и чувствовал себя всесильным. Он мчался к Хрустальному городу, как огненный метеор, и демоны нави в страхе спешили уступить ему дорогу. Ничего не могло удержать Нехлада…
Однако уже через несколько мгновений ему пришлось испытать жестокое разочарование. Он нашел Древлеведа и Незабудку. Во всяком случае, был уверен, что нашел: кто еще мог скрываться за чернильной кляксой непроницаемой тьмы, что скользила под ним в том же направлении? Нехлад врезался в нее, не ожидая встретить сопротивления…
Тьма оказалась жирно-насыщенной, почти плотной, душной, она облепила Нехлада, потянула, как болотная топь, и лишь невероятным усилием воли сумел он вырваться из ее влажной хватки.
— Древлевед! — что было сил крикнул он — не голосом, а мыслью, усилием воли направив зов в пятно тьмы, словно бросил камень в застоявшийся пруд. — Я хочу видеть тебя!
Ответа не последовало. Тогда он стал погружаться в навь, надеясь найти предел этого сгустка мрака, однако, по всей видимости, пятно лежало на всех гранях — даже дальше, чем жуткий предел, на котором Нехлад повстречал так напугавшего его Стража. Древлевед говорил, что это последняя грань нави, которую способен воспринять человек, и едва ли обманывал. Но защитить себя от беспокойства сумел гораздо глубже…
