Отличается ли он от других людей, или сыграло роль какое-то особенное стечение обстоятельств?
Эти мысли преследовали Яромира. неизменно прорываясь сквозь другие, куда более важные.
Навь оставалась недоступной. Нехлад был прав, говоря Буевиту, что чувства не приходят по заказу, однако суть неудачи заключалась в ином. Он отнюдь не страдал отсутствием чувств, как раз наоборот. Тревога за Незабудку, желание увидеть ее, дотянуться хотя бы через навь были сильны как никогда. Но видимо, нельзя пользоваться чувствами как инструментом.
Нельзя любить ради чего-то. Тогда, в кремлевском порубе, любовь пронесла Нехлада в навь, ибо он этого не ждал, теперь же, изо дня в день предпринимая новые попытки, он превращал свои чувства в средство достижения цели.
Понимал это, презирал себя, но не видел другого выхода и пытался снова и снова.
Вот почему ни один из магов «средней руки», о которых говорил Древлевед, не всемогущ! Ведь маг входит в навь, ведомый желанием чего-то достичь. Но возлюбить свое творение ради достижения цели невозможно. Любовь должна предшествовать творению.
Древлевед же хотел выковать из Нехлада именно всесильного мага. Но для чего?
А для чего ему души жителей Хрустального города и соединенная мощь Иллиат и Ангейра? Для чего Незабудка, потерявшая дар?
Так, о чем бы ни думал, Нехлад возвращался мыслью к Незабудке — и снова заходилось сердце от любви и тревоги, и снова пытался он ворваться в навь. Терпел неудачу — и снова подгонял коня.
Всадников первым заметил Свияд, предводитель четверки стабучан, отправленных Буевитом в Ашет.
— Оглянись, Владимирович. За нами кто-то спешит.
На грани окоема виднелись несколько черных точек. Слишком далеко, даже не сосчитаешь толком, что-то около дюжины.
— Лихи в Дикотравье такими отрядами не ездят, — сказал Нехлад. — В тэбах не бывает больше пяти человек… Неважно. Если это за нами, пусть догоняют, а нам нельзя медлить.
За день всадники не намного сократили расстояние, а наутро заметить их стало сложно: путники приближались к Езгауту, к месту разделения реки на два рукава, и местность начинала холмиться. Но вечером, во время передышки, Свияд поднялся на ближайшее возвышение и некоторое время пристально смотрел на восток. Спустившись, сказал:
— Они ближе, чем я думал. И, кажется, на них цвета белгастидов.
Яромир нахмурился. Он, признаться, и думать забыл о Белгасте, точно ливейский князь должен был исчезнуть вместе с Иллиат. Как — он надеялся — исчезла и вся нечисть, призванная демоницей. Из Новосельца, отсыпающегося после пира, пятеро путников выехали без отлагательств, но и без спешки, и, пока шли сборы, Нехлад слышал, как доверенные люди докладывали Буевиту, что никаких признаков нечисти в кремле не найдено. Буевит, чувствовалось, был недалек от того, чтобы подвергнуть сомнению рассказ Нехлада, однако его ближники успели выяснить, что сами ливейцы в последнее время побаиваются собственного князя — и особенно некоторых его приближенных.
Однако Белгаст не был упырем. Нехлад не брался гадать, провела его Иллиат до сердца пустоты или нет, но князь оставался человеком. Если можно назвать человеком существо,
Реки достигли уже в темноте. Ночной ветерок колыхал невидимые заросли камыша. До восхода луны путники позволили себе очередной короткий привал.
— Ливейцы-то нас, видать, не с добром нагоняют? — спросил Свияд, садясь на траву рядом с Нехладом.
— Скорее всего.
— Что им нужно?
— Они служат своему князю, а что на уме у Белгаста, я не знаю. Но боюсь, он хочет отомстить мне. За упырицу.
— С ума он сошел, этот Белгаст! — заявил один из дружинников. — Точно говорю. И как только его из города выпустили?
— Вот и я думаю: как? — добавил второй. — Не случилось ли там чего без нас?
— Может, и случилось, что толку языками молоть? — прервал их Свияд. — У нас пока своя задача. Я вот что думаю: через реку надо сейчас переправляться. Белгаст там или не Белгаст, а рекой от них отгородиться стоит.
Езгаут перед разделением на рукава был широк, и, когда луна осветила окрестности, путники двинулись вдоль берега на север, подыскивая место для переправы. Камыши остались позади, потянулась песчаная коса. Один из ратников, спешившись, время от времени заходил в воду, проверяя глубину древком копья.
Долго идти не пришлось.
— Здесь брод! — крикнул ратник, возвращаясь.
— Странно, что мы до сих пор ни единого следа не приметили, — произнес другой. — Ведь и Древлевед здесь должен был реку пересечь. А то, может, мы вообще не той дорогой движемся? Вот чуял я, что надо было одвуконь ехать…
— А чуял, так чего молчал? — оборвал его Свияд. Действительно, никто не думал, что погоня затянется.
Куда Древлеведу спешить, если он уверен, что все уже сладилось?
Буевит рассуждал о другом. Паром через Житу был найден на западном берегу, причем паромщик, когда его разбудили, решительно не мог вспомнить, чтобы кого-то перевозил, и даже недоумевал, почему вообще ушел с праздника. А из кремлевской конюшни пропали два рысака.
Преследователи не стали брать сменных лошадей, уверенные, что настигнут мага за день-два.
