И не прогадал. Продавщица-кошатница, похожая на бабушку Красной Шапочки, его поняла. И, подумав немного, раскрыла карту и указала на ней точку. Это было далековато, но легко запомнить. Всего один поворот. Пройти по штрассе до конца, а потом свернуть налево. Из слов и жестов он понял, что там можно переночевать за три монеты.
Хотя ему почудилось в ее взгляде какое-то сомнение, когда он срисовывал ручкой маршрут на листок.
«Наверное, ей показалось, что я в своих каракулях сам запутаюсь».
Зажглись уже все фонари. Электрические, не очень яркие, но часто расположенные. Окна тоже загорелись в каждом доме. Значит, у города не было проблем с электроэнергией. Есть электростанция, как у Васильевского острова. Тепловая или даже атомная.
«У птицы есть нора. У зверя есть гнездо…», – вспомнил он стих про жизнь на чужбине. А как там дальше и кто автор – хрен знает.
Путь его лежал вдоль широкого проспекта, по краю которого и была возведена стена, отделявшая Внутренний город от Внешнего.
Вот он и подошёл к огороженному центру с другой, северной стороны.
Стена здесь была не скучной однотонной, а разрисована разноцветными граффити. Художественными. Но здания за ней можно хорошо рассмотреть, рельеф позволяет. В рюкзаке лежал небольшой бинокль. Хотя… лучше не привлекать внимания. Достаточно и невооруженного взгляда.
Прежде всего, ратуша. Её башня напоминает Биг Бен в Лондоне. Туда он сходит завтра.
Что касается домов, то особой разницы не заметно. В «хорошей» части Внешнего города улицы тоже аккуратные, зелёные, чистые. Дома Внутреннего не поражали кричащей роскошью. Скромные, обычные, разве что ремонт более качественный. Сады и дворики вокруг домов, автомобили на парковках, немного – в основном всё отдано пешеходам. Впрочем, разница могла быть в том, что во Внешнем в таком доме живут десять семей, а тут меньше. Но и там, и там уютно.
«И как люди этого добиваются? А все потому, что идут по жизни не за спасением человечества, а за конкретными материальными вещами».
Сложно представить, какой порядок и благополучие там, внутри. Никто не демонстрирует богатство, не выпячивает его. Не громоздит архитектурные помпезные «шедевры» из любых материалов, которые нашёл. И заборов вокруг нет. Некоторые дома увиты плющом, как на картинках.
По пути Младший видел библиотеку (как это звучит по-немецки, запомнить легко: похоже на русский) и минимум две школы. Значит, и образование тут имелось, и культура. Ему попались работающие кинотеатр и концертный зал. Афиши ярко горели огнями.
Толпа с наступлением вечера на этой улице не уменьшилась. Никто не косился на него: подозрительного типа в капюшоне, который таращится на дома почтенных горожан. Ноль внимания. Они и не таких видели.
А вот сам он на них ещё как смотрел. Все сытые, чистые, ухоженные. С Питером даже перестал сравнивать. И ведь это средний класс. Самая элита, говорят, за городом. Но и там, наверное, царит конструктивизм и сдержанность.
Что толку любоваться на чужие дома? Кто его к себе пустит? Надо искать эту чёртову ночлежку.
Постепенно, пока Александр шёл на восток, улица за улицей картина менялась, будто он спускался по кругам от рая до чистилища. Адом это нельзя было назвать. Дома оставались целыми и крепкими, из кирпича, но теперь выглядели менее ухоженными. Толпа превратилась в отдельных прохожих, иногда бедно одетых, как в порту и на рыночных улицах. Попадалась рванина, обноски не по размеру, о стиле или эпатаже тут уже не думали.
А детей здесь было больше. Но пока обеспеченные сверстники учились письму, дети из семей скромного достатка (совсем беднотой назвать их всё же трудно) играли в подвижные игры и дрались. Пару раз Младшего чуть не сбили с ног. Кто-то из малышни зарабатывал на жизнь – в основном мелкой торговлей, чисткой обуви (сидели до темноты), но наверняка могли быть и нечестные способы. Надо бы следить за своими вещами и карманами. Чтобы не украли то, что осталось.
Когда Саша прислушивался к считалкам, где-то на генном уровне всплывали отнюдь не детские песни. Сколько пройдет времени, прежде чем этот эффект исчезнет? Наверное, надо меньше смотреть фильмы.
Думая сократить дорогу, Данилов свернул с широкой штрассе в переулки. А вот таблички с названиями улиц могли бы и почаще вешать.
И тут он понял, что заунывное пение, которое уже какое-то время доносится до его ушей – это голос муэдзина. Публика стала темнее, и дело не в сгущавшейся темноте. Будто сдвинули ручку настройки. Появилось больше людей с бородами, которые у стариков были белыми и длинными, как у сказочных джиннов. Макушки мужчин прикрывали круглые шапочки. Где-то истошно блеял баран. Его не резали, но, наверное, он был заперт в узкую клетушку и ему там не нравилось. Видимо, знал свою судьбу.
