Вообще Мартынь Упит не преминул бы обругать Зиверса, хотя тот лично ему зла не сделал, но Зиверс — немец, и этого было достаточно. Э, какие все это пустяки! Сейчас Мартынь в таком восторге от широких видов на будущее, что и Креслынь с его несчастной плитой и ребятишками и даже сам Зиверс сгинули в этих широких просторах, как ничтожные песчинки.
Да, Креслынь знает, что сегодня у Мартыня Упита было важное дело в Ранданах. Откуда?.. Креслиниете видела, как Карклис вел его в Ранданы, и вообще дела Мартыня с Зелтынем хорошо известны всем вейбанцам. Разве святоша корову дать обещал? Корову!.. Трех овец еще даст в придачу!.. Мартынь не мог удержаться, чтобы не прибавить третью. И у Лизы есть кусок полусуконной материи и два костюма, может быть хватит покрыть и шубу. О рубахах даже говорить нечего. Лиза — на всю волость прославленная ткачиха, даже Мара Осис недостойна ей воды поднести. Только теперь Мартынь вспомнил, что перед уходом Лиза что-то сунула ему в карман. Это были варежки, коричневые, двойные, из мягкой шерсти, на белой подкладке и с узором из зеленого гаруса. Креслынь взял примерить. Варежки действительно мягкие, теплые. Мартынь сразу же у него отобрал и надел сам, хотя по привычке и из хвастовства до самого рождества ездил в лес с голыми руками. Варежки совсем его с ума свели, он сиял и смеялся, не умолкая, рот ни на минуту не закрывался. Варежки — это еще пустяк! Две пары чулок обещала Лиза связать до пасхи. Онучи больше не понадобятся, новые сапоги только с чулками носить будет, как Ванаг. Ванаг… Эти землевладельцы напрасно так чванятся, — как знать, что ждет в будущем некоторых женатых батраков. У Барча в Крастах на второй половине жилого дома комната большая, в ней, кроме Краминя, найдется место и другому испольщику. О втором испольщике немец Барч думает всерьез. Он — старый железнодорожный машинист, от горловой болезни совсем извелся, в сельском хозяйстве ничего не смыслит, и от хозяйки, сестры Рийниециене, пользы нет, в домашних туфлях только в комнате посиживает, от кружев комод прямо ломится. На будущее время хочет оставить у себя только Яна Земжана и одну батрачку: считает, что от испольщиков дохода больше.
Креслынь только слушал, по не говорил ни слова. Удивительно, как это он о планах крастского немца до сих пор ничего не знал. Но кто же может принять на веру россказни Мартыня Упита! И сейчас нельзя понять, чьи это планы, немца или самого Мартыня, спроси — и он сам не сможет толком объяснить.
Выйдя из саней Креслыня, Мартынь Упит сразу призадумался. С Крастами — да, все хорошо получается. Но пока что он живет в Бривинях, и как посмотрит Ванаг, если старший батрак соберется уходить? Где возьмешь другого равного? Шесть лет здесь прожил, каждую пять земли знает. Когда он пришел сюда, на горе, вокруг дуба, еще корчевали последние пни, а в этом году там уже лен трепали на машине, осенью поля вспахали на трех немчугах. Разве теперешние Бривини можно сравнить с тогдашними? Сколько возов ячменя отвозил раньше в Клидзиню старый Бривинь и сколько отвезет Ванаг нынче осенью? А груда камней — кто их выворачивал, кто возил на гору? Но в новом доме пожить не доведется, а в нем будет кухня с плитой на две конфорки, своя комната для батрачек и своя для батраков. У хозяев — три комнаты, застекленный балкон, выходящий в цветник. Поколения Бривиней останутся родовыми владельцами усадьбы. А много ли своих трудов тут вложил Ванаг? Зато он, Мартынь, за эти шесть лет врос в гору Бривиней, как этот молодой клен у хлева — был не толще пастушьей хворостины, а теперь уже на топорище годится. У Мартыня на душе было очень тяжело, будто он силой собирался вырвать себя из усадьбы, где так вжился. Ну, это такие запутанные вопросы, о которых лучше и не думать.
Домой пришел совсем тихий и присмиревший. А вдруг хозяин или хозяйка спросят, где был? Он чувствовал себя как бы провинившимся.
Но ни хозяйки, ни хозяина не встретил. Девушки сказали, что Галынь поехал за портным Ансоном. Но ткацкий станок занял слишком много места у окошка, — портному сесть негде. Либину кровать пришлось отодвинуть к задней стене, и дверь в хозяйскую комнату теперь настежь не открывалась. Беспокоились немного о том, вдруг Ансон будет недоволен, что его усадят так далеко от света, мастера всегда такие привередливые. Анна топила печь, он ведь плохо одет, — должно быть, приедет замерзший. Лиена кипятила воду для чая и месила тесто на блины, — надо угостить лучше, чем кормят дома, а то разнесет по волости, что в Бривинях плохо едят, язык-то у него без костей. Либа слышала, как хозяйка сказала хозяину: «Пить ему не давай, увидит бутылку — на два дня не работник».