Когда Ян выпросил себе запущенный хутор с развалившимися постройками и двести пятьдесят пурвиет земли, то жена с детьми перебрались туда хозяйничать: сам же кучер еще два с половиной года оставался в имении, пока не умерла старая барыня. Умерла она утром, а после обеда молодая, которой уже было под сорок, приказала кучеру убираться. Так как с собой ничего не разрешили взять, он снял блестящие сапоги, сбросил белую рубашку с накрахмаленным воротничком, надел свою собственную, бумазейную, и, хоть стояла поздняя осень, босиком ушел в Григулы. Захватив только ременный кнут с лакированным ясеневым кнутовищем, купленный на свои деньги, и перстень с жемчужиной, который барыня подарила ему за день до смерти. Говорили, что в завещании она отказала Григулу тысячу рублей, но господа присвоили эти деньги. Григулиене крепко выругала Яна, что не взял с барыни расписку о завещанной тысяче и не сумел поладить с наследницей. Теперь уж не дождешься больше ни сахарной головы, ни кулька белой муки, которые до сих пор неизменно присылались ко всем праздникам. Когда зимой Григул начал вывозить из леса бревна на новые постройки, молодая барыня послала управляющего выгнать его и из леса. Но оказалось — в книгах лесничего, по приказу старой барыни, было записано, что кучер заплатил за три сотни лучших бревен и, кроме того, ему следует получить еще две тысячи первосортных кирпичей с помещичьего кирпичного завода. Для вывоза кирпичей другого пути не было, как через имение. Но Ян Григул и с бревнами нарочно делал крюк в полторы версты и проезжал той же дорогой. Две зимы возил он бревна, дразня барыню, а на третью она выслала на дорогу управляющего попросить, не может ли Ян, как и все остальные, ездить лугами, мимо волостного правления. Почему бы и нет, — можно, если просят. С той поры у барыни в имении наступил покой.
Бывший кучер воздвиг в Григулах такие постройки, будто земли у него хватало пахать не на шести, а на двенадцати лошадях. Люди говорили, что ту завещанную тысячу он потерял, но две все-таки принес, спрятав в рукавах бумазейной рубашки. Богатство вызывает восхищение, уважение и почет — все, что жизнь может дать человеку. Священник Харф хотел назначить Яна Григула церковным старостой, потому что тот, причащаясь, всегда платил за себя трехрублевку и за жену рубль. Но господа из имения не позволили. Тогда волость выбрала его волостным старшиной. На этой должности он пробыл всего два года и умер. На похороны съехались на ста двадцати подводах, хотя пригласили только самую близкую родню. Собственников в Айзлакстской волости насчитывалось немногим больше семидесяти, все остальные съехавшиеся были арендаторы и испольщики, — это красноречиво свидетельствует, каким почетом в волости пользовался старый Ян Григул.
Молодой Ян Григул унаследовал от старого стройную фигуру, перстень барыни и большую усадьбу, но отцовского ума и умения обходиться с людьми не получил. Большим пьяницей не был, а так — пустоватый, хвастливый и ветреный человек. Неизвестно от кого он заразился страстью приобретать новые орудия и машины. На лошадях еще моталась веревочная упряжь, но дома валялись четыре жестяных фонаря, купленных в лавке, хотя пользовались старым в деревянных рамках. Немецкие плуги Ян Григул приобрел в первый же год после смерти отца, в следующий — заказал льномялку. Старую отцовскую молотилку забросил, два года делал новую, большую, с приводом, которую могли крутить только четыре лошади.
Такой хутор, как Григулы, разорить трудно. Ян Григул жил, по добра не нажил. Хозяйка тоже попалась никудышная — пока муж разъезжал по Клидзине, она дома немного шила, вязала или просто-напросто спала; что происходит в хлеву и клети, ее ничуть не интересовало. Людям уже нечем было восхищаться в Григулах, они посмеивались над затеями Яна и над сонливостью его жены.
Неладно получилось у Яна Григула с его младшими братьями. Отец завещал выплатить им по тысяче двести рублей. Самого младшего Ян три года посылал в уездное училище и считал, что его доля наследства ушла на обучение. Брат — высокий, неуклюжий и тихий человек — поступил телеграфистом на Дивайскую железнодорожную станцию, носил форменную куртку с желтыми кантами и нашивками, зарабатывал двенадцать рублей в месяц и ничего больше не просил. А средний, Юрка, жил в Григулах и ждал своей части. Признаться, он не очень надоедал старшему брату, зная, что достать тысячу двести не так-то легко, вообще он был добродушным малым, с Яном и невесткой хорошо ладил. Старшие Григулы понимали сами, что полагается Юрке получить и чего он ждет. Поэтому и не требовали, чтобы он работал, как батрак, прощали ему выпивки, — иногда он выпивал в меру, иногда хватал через край. Что же делать мужчине в тридцать шесть лет, если у него нет ни жены, ни своего дома.