Забыв о лошади, Ванаг побежал по большаку. На самом же деле только хотел бежать, налившиеся тяжестью ноги поднимались медленно и неуверенно. За усадебной дорогой Межавилков все уже было видно. Черные столбы дыма рассеялись, сгорела крыша, пламя убыло, огонь бежал низом, у самой земли, разбрасывая светлые огненные брызги. Слышался резкий треск, глухо скрипели бревна, сквозь пламя и дым взлетали вверх снопы искр, А сквозь шум пожара прорывались голоса людей — должно быть, их там было много, доносились отчаянные крики женщин, короткие, предостерегающие возгласы мужчин.
Но все это проплывало мимо ушей как бы откуда-то издалека. На усадебной дороге Межавилков хозяин Бривиней услышал нечто другое, только не верил себе, не мог и не хотел верить. Это было нестерпимо страшно. Все, все, только не это!..
По шагов за двадцать до столба по всему телу Ванага — с головы до ног — побежали пылающие, жалящие искры — теперь он хорошо слышал, уши раздирал страшный, тягучий, будто из-под земли вырвавшийся стонущий рев. Это было не мычание коров. Прошлым летом так прозвучала лопнувшая у Маленького Андра дудка из ольховой коры…
Хозяин Бривиней свернул с дороги — напрямик через вспаханное поле Межавилков, к своему горевшему хлеву. Забыл, что здесь канава, споткнулся, с головы слетела шапка. Падая на землю, застонал. «Проклятые!.. Коров не выгнали из хлева!.. Скот живьем горит…» На миг ошеломленный ударом о землю, он, как во сне, услышал общий крик толпы, который вместе с гулким треском горевшего строения перекатился за реку и залетел так далеко, как далеко доходил отблеск пожара.
Когда он встал и поплелся дальше, беготня и шум наверху уже унимались. Огонь горел спокойно, чуть колыхаясь и деловито потрескивая, от взвившегося клуба искр все еще медленно падали на землю большие светлые звезды. Все затихло, но у Ванага в ушах звенело, в голове стоял жуткий звук лопнувшей ольховой свирели. С дивайского моста можно было разглядеть груды камней посреди двора и людей, которые при отблеске пожара выглядели белыми, точно осыпанными снегом. Несколько человек сновали по откосу, их силуэты против света были черными, за ними метались длинные, причудливо пляшущие тени.
На горе, у риги, слышались голоса женщин и детей, там сгоняли разбежавшийся скот. Ошалевший, отбившийся от других поросенок, жалобно хрюкая, лез к огню, чужая женщина схватила хворостину и безжалостными ударами отогнала его прочь. Силис, держа за гривы, отводил в бывший хлев испольщика пойманных коней — серого и вороного. Со Стекольного завода примчалась пожарная дружина с насосом. Быстро прорубили на реке прорубь, но рукав оказался чересчур коротким. Потом, когда пламя уже не вырывалось из стен, а поднималось кверху, четыре стеклодува устроились со своей машиной у колодца, трое качали, а четвертый, защищая одной рукой глаза, направлял в огонь струю воды. Три или четыре женщины таскали воду ведрами из проруби и поливали начавшую было тлеть поленницу дров.
Люди толпились близ огня, насколько позволял жар. Одни сидели на камнях, другие взобрались на груды камней и смотрели на огонь, у всех напряженные, испуганные лица. Хозяйка Бривиней опустилась на землю и, склонив голову, обеими руками рвала на себе волосы. Старая хозяйка Озолиней и Осиене нагнулись над нею, но не знали, как утешить. Вецкалач отошел в сторону, разводя руками с растопыренными пальцами; он что-то шептал старому Бите из домика Лауски. Тот слушал, подняв бородку, мигая широко раскрытыми глазами. Заметив Ванага, они разошлись и смешались с толпой.
Сгорбившись, не спуская глаз с огня, Ванаг подошел поближе. Изредка, когда пламя раздавалось в стороны, среди горевших бревен под развалинами рухнувшего потолка виднелись распухшие туши, словно три огромных, в кучу сваленных дымящихся мешка. Хозяин Бривиней подошел поближе, чтобы удостовериться, точно еще сомневался, точно не знал всего так же хорошо, как и все остальные. Осис посмотрел бесконечно грустно и сочувственно, но сейчас это не имело никакого значения. Обдавало жаром все сильнее, казалось, начали дымиться волосы. Его оттолкнули, кто-то преградил ему путь. Это был Екаб, в одной рубашке, с оторванным рукавом, с вымазанным сажей лицом. Когда он, удерживая отца, поднял свою черную лапу, с нее капала кровь — лопнул чирей.
Ванага подхватили под мышки, словно пьяного, и увели в дом. Он бросился на кровать и зарылся лицом в подушку. Все же слышалось сдержанное потрескивание огня и тихий говор людей. Где-то далеко, должно быть у риги, прозвучал резкий повелительный окрик Анны Смалкайс. Кто-то вошел в комнату и говорил, кажется, успокаивал и предлагал ему что-то. Ванаг перевернулся на бок. Спрогиене подала ему стакан холодной воды. Он взял и хотел пить, но сделал только два глотка, стуча зубами о стекло, стакан вывалился из рук и со звоном покатился по полу.