У богаделки Витолиене тряпица давно уже намокла, хотя на ней не было ни одного из бесовских украшений, о которых упоминал пастор. А в углу, у дверей, Лиена Берзинь старалась спрятаться позади двух толстух из Айзлакстской волости, — ей казалось, что Арп своими страшными глазами ищет именно ее. Лиена сознавала, что она-то и есть та подлинная великая грешница — на ней старый шелковый платок Лауры, потом — ситцевая кофточка, правда с синими крапинками, но такими мелкими, что издали может показаться белой. Да, было у нее и самое большое прегрешение — три поздних василька на груди. Она придвинулась ближе к женщинам и, подняв дрожащую руку, сорвала и скомкала цветы.
Проповедь окончилась. Пастор огласил брачущихся и помянул умерших, за которых пропели по одному — по два стиха. Потом он прочел молитву, и прихожане спели об облегчении участи тяжелобольной хозяйки одного хутора, которая ждала и не могла дождаться своего смертного часа. Потом оповестил, что владелец дивайского имения покупает дубовые желуди по три рубля за пуру, но собирать их нужно только после первого октября. В айзлакстских Даудзешанах на будущей неделе в пятницу состоятся торги — будут продаваться лошади, три коровы и разная хозяйственная утварь; подробно об этом после богослужения оповестит возле церкви учитель господин Болдав.
Самое главное пастор приберег к концу. У одной девицы в Айзлакстской волости родился младенец, и она хотела принести его к святому крещению… Обрушьтесь, стены и камни!.. Красный, словно кирпич, он стукнул обоими кулаками по кафедре, как будто действительно разбивал камни, даже Библия подпрыгнула на пюпитре. Даже у пожилых хозяек, которые дома сами не стеснялись в выражениях, теперь пылали уши, слыша то, что извергали уста разгневанного пастора.
Когда он сошел с кафедры и молящиеся кончили петь, Банкин все еще продолжал играть на органе. Мужчины принялись шарить по карманам жилетов, женщины доставали копейки, завязанные в уголки платочков, — начался сбор в пользу вдов и сирот усопших пастырей. Из-за картины, которая прикрывала дверь в ризницу, вышли оба церковных старосты, Калнасмелтен и Берз — один от дивайцев, другой от айзлакстцев. Они держали длинные палки с мешочками на концах. Берз собирал на женской половине, Калнасмелтен — на мужской. Они тянулись что есть сил, чтобы достать из среднего прохода до стены. Руки сами двигались навстречу, только некоторые вольнодумцы и бунтари делали вид, что не замечают проплывавшего перед носом бархатного мешочка. К мешочку привязан маленький колокольчик, и, приближаясь, он звонил, как комар в темной комнате. И вдруг колокольчик гневно и настойчиво задребезжал на мужской половине, остановившись на одном месте. Понятное дело, Мартынь из Личей опять заснул во время проповеди, теперь от этого звона он проснулся и, испуганно моргая, полез в карман жилета, но уже после того, как мешочек отдалился. Мужчины попрятали волосатые головы и лысые лбы за спинки скамей, а женщины зафыркали.
Хозяин Бривиней и старший батрак все еще переживали впечатление от поездки. По выходе из церкви они не остались в толпе, а сразу, не глядя по сторонам, спустились с горки. Впереди ковылял преподобный Зелтынь со своей Лизой. Мартынь Упит прошел мимо, будто ему до них и дела не было. У тележки Рийниека собралась целая толпа. Букис, откинувшись назад объяснял, сколько стоили отдельные части и сколько раз Смилга покрывал лаком, пока добился такого блеска. Теперь тележка совсем потемнела от пыли, по стоило только провести пальцем, сразу же появлялась блестящая полоска. Стояло несколько человек и у саней Бривиня, одни посмеиваясь, другие пожимая плечами. На обратном пути уже не надо было состязаться, хорошую шутку дважды повторять не следует, да и лошади стояли, понурив голову. Теперь у Тамсааре окно было открыто, зашли в корчму.
Когда хозяин и старший батрак возвращались, дорога была свободна, — они нарочно задержались в корчме подольше, хотя там, кроме них, никого не было. Сам корчмарь, с распухшей, подвязанной платком щекой, прошел через комнату, даже не взглянув на гостей. Анныня Тамсааре, окончившая немецкую женскую школу в Клидзине, заносчивая и подвижная, как сорока, поставила пиво, а сама исчезла, не сказав ни слова…
Усталые лошади шли шажком не поднимая голов. За аллеей пасторской усадьбы оба седока сошли с саней — полозья прямо визжали, врезаясь в гравий, бог знает, уцелели ли железные подреза. Мартынь Упит тщетно пытался завязать разговор, Бривинь приумолк и стал сумрачным: возможно, проборка Арпа все-таки задела его.
