У Мартыня Ансона были дела поважнее, чем слушать болтовню этого пустомели.
Он вытряхнул из мундштука обгоревшую папироску, бросил на пол у печки и с силой продул мундштук. Вытащил коробку с табаком и кусочек бумаги и ловкими пальцами стал скручивать новую.
Бривинь тем временем успел переглянуться с женой и крикнул в открытую дверь на кухню:
— Лиенушка! Позови-ка сюда Андрова папашу.
«Лиенушка!..» Лаура презрительно поджала губы. Хозяйка принесла четвертый стакан. Осис вошел довольный, видимо польщенный, что и его не забыли, и без особого приглашения сел рядом с Мартыном Упитом. Тележный мастер уже закурил и дважды затянулся; оперся локтем о стол, руку с растопыренными пальцами поднял кверху, между указательным и средним торчала дымящаяся папироска из желтой бумаги. Испольщик потянул носом.
— Что это ты подмешиваешь? Вроде как мята!
— Да, — отозвался Мартынь Ансон, — перечная мята. У Екатерины в этом году уродилась — только и знает кричит, что весь сад скурю. Но я стараюсь рвать по утрам, когда она носит пастуху завтрак. Одну полную горсть на фунт, больше не надо.
— Кажется, раньше ты примешивал что-то другое?
— Да, но все эти травы цветут осенью, в одно время с вереском, я и бросил: дыхание спирает, если чуть сильнее затянешься — язык дерет.
— А от мяты не дерет?
— Нет, только к вечеру жжет немного.
Мартынь Упит презрительно рассмеялся.
— Кой черт заставляет тебя примешивать эти травы, если от них язык жжет.
Тележник в ответ на такую глупость только повел плечами.
— А запах?
— Это да, — смутившись, согласился старший батрак.
Ванаг постучал ложечкой по стаканам: зазвенели чистым звоном, значит, готово. Ложечку положил на стол, а то заденешь рукавом и опрокинешь всю сахарницу. Поднял свой стакан и кивнул головою:
— Ну, Мартынь, ваше здоровье!
Они медленно, как бы нехотя, точно исполняя неприятную обязанность, подняли тяжелые граненые стаканы. Ванаг уже сделал порядочный глоток и, сощурившись, следил за ними. Ну конечно, выпив, оба сморщились, как бы стараясь перещеголять друг друга. Тележник только скривил рот, а старший батрак даже глаза зажмурил, точно вот-вот брызнут слезы.
Лизбете засмеялась, сам хозяин тоже не сдержался.
— Ну и грех с вами! Точно я вам соли туда подсыпал.
— А разве так не бывает, — вскрикнул Мартынь Упит. — Однажды батраки из имения подсыпали Вилиню в Салакской корчме…
Заметив, что тележник вынул из миски кусок рыбы и начал есть, он тоже взял маленький кусочек и, закусывая, кончил свой короткий рассказ. Но посмеялся только сам. Ванаг пожал плечами в ответ на неуместное издевательство над землевладельцем, а Лизбете даже брови нахмурила.
— Настоящие свиньи эти пьяницы — не понимают, что горько, что сладко, все в глотку льют.
Хозяин Бривиней полюбопытствовал, послушался ли его Земит в тот раз и отвез ли домой Вилиня. Мартынь Ансон кое-что об этом слышал, — кажется, до самого дома не довез, а только до усадебной границы.
— Я ему покажу! — сердито потряс головой Бривинь, точно Земит из Крастов был его слугой и обязан в точности выполнять его распоряжения.
О Вилине всегда есть что поговорить, даже Лизбете вмешалась. Когда он пьянствует и возвращается домой поздно, может ли дома кто-нибудь спать спокойно? Бедная хозяйка по пяти раз выбегает посмотреть, нет ли во дворе лошадки. Удивительно, как его поездки еще добром кончаются, нетрудно ведь, едучи по этой адовой дороге с мешками на возу, переломать себе ноги.
С мешками… Мартынь Упит так просиял, словно ему подарили что-то долгожданное. Он поторопился рассказать, чтобы кто-нибудь не перебил.
Правда, это случилось не с ним, а с его отцом, когда тот жил у сестры в Яункалачах и как-то ранней осенью поехал на мельницу. Кому не известно, что старый Калач никак не может заранее насыпать мешки и наложить на воз, чтобы везти на мельницу. Пока отец смолол зерно и получил крупу, на обратном пути у Миетаней его застали сумерки. У станционного ельника дорогу с трудом можно было различить, но как проехать мимо Рауды и не зайти хотя бы трубку выкурить?.. Доехал до Кручевой горы — настала непроглядная тьма. И вот слышит отец — внизу у Диваи, на большаке, кто-то трещит, словно бы Вилинь. Отец привязал лошадь к концу оглобли и пошел с Лиеларской дороги назад, на большак. Так и есть — тихо ржет кобыла Вилиня: по звездочке на лбу ее сразу можно узнать. Вайнельский ров полон воды, у мостика снесло две доски, задние колеса телеги Вилиня завязли в этой щели — и вытащить невозможно. Черт знает, кто его погнал по большаку, почему не свернул через Диваю, как следовало. Сам тоже вывалился — голова на одном краю щели, ноги на другом, да еще мешком с мукой придавлены, — пошевелиться не может, лежит и верещит. Как тут живого человека оставить, до утра еще утонуть может или замерзнуть. Вымазался отец, как свинья, пока вытаскивал того из воды, у самого ведь тоже ноги не особенно были крепкие и силушки маловато. Привязал кобылу Вилиня к своей телеге и так доехал до Робежниеков, откуда Вилинь свернул вдоль Тупеньвилков, а отцу оттуда в Яункалачи — рукой подать.
