– Слыхала от Лоренса и Сюзанны. Да и от Явы тоже. Ты их знаешь? Они все работают в галерее.
– Ява? Очень красивая, восточного типа?
Я кивнула.
– Встречала. Приметная внешность и запоминающееся имя. – Она вздохнула и посмотрела на часы. – Пора на работу.
– Я даже не знаю, где ты работаешь.
– В баре «Клюшки». Тебе понравится. Хочешь, вместе пойдем?
Я покачала головой, сославшись на усталость. А еще я умирала от голода. Да и с чувствами следовало разобраться – слишком много всего нахлынуло. Нам с Ким предстоит заполнить пробел в десять лет, и эти годы давили на плечи, словно я лежала на дне моря и никак не могла вынырнуть. Судя по всему, Ким испытывала сходные чувства. Должно быть, рассказ про отца и Барбару вскрыл раны, которые, как она думала, благополучно зарубцевались. Мы молча вышли на улицу и обнялись на прощание. Я дала Ким номер своего телефона, и она пообещала позвонить, после чего растворилась в толпе.
Прежде чем поймать такси, я зашла в первое попавшееся кафе и купила самый большой сандвич. После тяжелого дня чужая квартира казалась родным домом, и швейцара я приветствовала с таким восторгом, что бедняга опешил.
Все конечности отчаянно болели, а живот ныл так, словно Зена, королева воинов, использовала его вместо груши. Я забралась в постель и включила телевизор. Квартира Нэнси подключена к кабелю, и я нашла что-то под названием «Комедийный канал». Я уминала сандвич и запивала пивом под сопровождение «Сегодня или никогда», этаких пародийных новостей. Ведущий, помимо того что был красавчиком, обладал еще и едким чувством юмора. Его ударной фразой было «Слишком много информации!», которую он выкрикивал чуть ли не поминутно.
И я его хорошо понимала.
Хьюго разбудил меня в четыре утра. Заснула я в десять, что для меня немыслимая рань. Поэтому, когда зазвонил телефон, я путешествовала по сумеречной зоне бессознанки, и, как следствие, тело и разум пребывали в крайнем смятении.
– Кто? Что?! Где!!! – прохрипела я в трубку, ничего не соображая.
– Который час? – многозначительно спросил Хьюго.
Я отыскала взглядом часы и машинально ответила:
– Четыре. А, да… Очень смешно.
– Неужели не злишься, что я тебя разбудил? – Хьюго немедленно насторожился. – А почему? Чем ты там, вообще, занимаешься? С тобой кто-то есть?
– Сейчас посмотрю. Вроде никого, – доложила я. – Если только он не сдулся за ночь. А у вас сейчас сколько? – Заставить работать мозги в такое время – сродни попыткам завести двигатель в морозное утро: прокручивается, прокручивается, а потом – бах, глохнет намертво.
Я смотрела на себя откуда-то издали, словно покинула свое тело, воспарила на облако и теперь наблюдаю за собой сквозь густую дымку. Со мной часто так бывает… когда не вовремя выдернут из сна.
– Девять, – неохотно ответил Хьюго.
Это сработало. Я зашлась от смеха.
– Ты встал в девять утра, чтобы позвонить мне? Несчастная ты скотина!
Для нас с Хьюго девять утра – это гораздо, гораздо хуже, чем четыре. Бодрствовать в такое время… Четыре часа утра, по крайней мере, могут означать, что ты не спал всю ночь, демонстрируя свое упадничество и испорченность, тогда как девять часов – как ни крути, отвратительная респектабельность.
– Мне позвонили рано утром, – холодно сообщил Хьюго. – Я все равно не спал.
– Ври-ври да не завирайся, – парировала я.
– Постарайся сдержать свою язвительность, – ответил Хьюго совсем уж арктическим тоном. – Ты же знаешь, какой острой она бывает. Мне пора. Долг зовет – придется сорвать с себя одежду и изнасиловать мальчишку-проститутку.
– А успеешь до репетиции?
– Не смешно. – Голос его был горче хинина. – Пьесы Гарольда Пинтера[13] – ничто в сравнении с нашим действом. Ты бы видела этого гадкого юнца. У него неумело обесцвеченные волосы и никакой способности к перевоплощению. Слава богу, у нас студийная постановка. Режиссер пригласил его только потому, что хочет залезть к нему в колготки.
– Удалось?
– С первой же минуты! В сравнении с этим мальчонкой Джек Николсон – воплощение застенчивости. Юнец соглашается быстрее, чем те мальчишки, что торгуют собой на Кембриджской площади. Тем требуется хотя бы тридцать секунд, чтобы прояснить финансовый вопрос. А этот снимает штаны еще до того, как поздоровался. Вероятно, для него это и означает поздороваться.
– Бедный Хьюго, – посочувствовала я, читая между слов. – Похоже, режиссеру плевать на твою роль.
Хьюго вздохнул в знак согласия.
– Ерунда все это. Пьеса настолько дурная, что и обсуждать нечего. Просто набор сцен в стиле картин Гойи, где каждый раз из нового отверстия брызжет фальшивая кровь.
– Фу!
