Ну вот, отец мой, опять старая история о любви, которая всех преображает. Которая искупает любые грехи. Сколько раз я слышал эту историю и от исполненных надежд женщин с выбитыми зубами, и от исполненных надежд мужчин, которым в любви было отказано. Любовь все меняет. Любовь сделала меня гораздо лучше. Это лишь мечта, которую им продали, отец мой. И в ней заключена их надежда на отпущение грехов. Однако мир по-прежнему вертится, обремененный своими грехами и бедами. Отец Нарсиса утверждал, что любовь полностью его изменила, а все же он так и остался на ферме тетушки Анны и продолжал терпеть, когда она колотила его своим ридикюлем. Любовь способна пересекать континенты, а все же отец Нарсиса так никогда своей деревни и не покинул, пока убийство не вынудило его сделать это.
Отец немного помолчал и сказал с улыбкой:
– До этого я и представить себе не мог, до какой степени один человек может изменить жизнь другого. Однако Наоми это удалось. Не знаю уж как, но удалось. Наоми меня понимала. Она меняслышала, даже когда я молчал. Она появилась в наших краях как раз перед войной вместе с другими польскими беженцами. Ей было девятнадцать. Мне двадцать пять. Ее приютила одна еврейская семья, что жила на дальнем конце бульвара Маро. К нам на ферму она приходила в летние месяцы – собирать урожай овощей и фруктов, жать хлеб. В те времена работа на ферме была нелегкой. У нас было несколько полей кукурузы и пшеницы, три фруктовых сада, виноградник, земляничная плантация, а еще большой огород, где росли картошка, лук, капуста, пастернак, фасоль, иерусалимские артишоки и тому подобное. Рабочие руки были нам очень нужны, и мы нанимали беженцев, в том числе и Наоми. Мы с ней вскоре подружились. Она была смешная и добрая. И однажды я попросил ее стать моей женой.
Отец в несколько глотков прикончил бутылку сидра, и мне стало ясно, что мыслями он сейчас очень далеко от этого подвала, от этой колоды для рубки мяса и от того, что спрятано под брезентом. При воспоминаниях о прошлом лицо его оживилось, глаза засияли.
– Конечно, тетушка Анна сразу же воспротивилась нашему браку. Еще бы! Еврейка! Иностранка! «Ты что, спятил?» – твердила она. Но я, должно быть, и впрямь спятил, ибо в кои-то веки своего решения не изменил и вопреки желанию тетушки потихоньку женился на Наоми в синагоге Ажена. Она стала жить вместе с нами на ферме, и, разумеется, тетушка Анна ее прямо-таки возненавидела. Однако я на ферме был по-прежнему необходим, и потом, теперь на моей стороне всегда была Наоми. Я знаю, ты плохо ее помнишь, Нарсис, но твоя мать была очень сильная. Душой. Сильнее всех, кого я знал. Сильная и сладкая, как крепкий персиковый ликер.
