Земляничный вор полностью

Девушка снова посмотрела на меня. БАМ! Она была из той породы длинноногих девиц, которые выглядят замечательно, даже если напялят такую хламиду, как старый коричневый джемпер Пилу. Ей он был по крайней мере на два размера велик. И я решила, что при первой же возможности ее нарисую – возможно, сделаю похожей на газель: это отлично рифмуется с ее именем и вполне соответствует ее длинным ресницам и стройным ногам.

– Только не задерживайся, – сказала она, улыбаясь Пилу, и слегка погладила его по руке. Ничего такого особенного, но я хорошо понимаю, когда люди что-то говорят без слов; это легкое прикосновение, например, звучало как заявление: Он – мой.

Я выждала, пока Изабель не отошла достаточно далеко. Шла она так, словно на ней платье от-кутюр, а не поношенный коричневый джемпер, на котором иногда спит Влад. Затем, указав подбородком на то место, где она только что стояла, спросила:

Кто это? И почему на ней твой джемпер?

Пилу вздохнул.

– Ей было холодно. Это Изабель. Моя девушка.

Я рассмеялась. Нет, это же действительно просто смешно! Затем я вспомнила: Жозефина и впрямь упоминала, что у Пилу теперь есть девушка. Но я не поверила. Никаких девушек у Пилу нет. Пилу такой же, как я: он считает подобные вещи смешными и глупыми.

Пилу поморщился:

– Не надо, Розетт. У меня это серьезно. У нас это серьезно.

Я пожала плечами: И что это означает?

– Это означает, что я становлюсь взрослым. Это означает, что я могу захотеть и чего-то большего, чем всю жизнь торчать в этой деревне. Родители Изабель уже пригласили меня к себе в Нью-Йорк. В Нью-Йорк, Розетт! Да я за всю свою жизнь ни разу даже в Марселе не был. Моя мать вечно повторяет, как ей хотелось повидать мир. Но она же ни шагу в этом направлении не сделала. Так и осталась здесь навсегда. Предпочитает в своем дурацком кафе хозяйничать.

Мне хотелось сказать: Но ведь это же не весь Ланскне. Здесь есть целый мир, который еще только предстоит открыть. Ты ведь даже моего леса еще не видел. А там под дубами растут маленькие анемоны. Там живут черные дрозды, а моя любимая поляна через месяц будет покрыта ковром спелой земляники. Когда-то эта земляника была садовой, за ней ухаживали, но теперь она одичала и превратилась в лесную. Но это даже хорошо. Лесная земляника гораздо слаще. И мы с тобой могли бы ее пособирать. А потом сварить из нее варенье. Ты и Влада мог бы с собой в лес захватить. Ему бы понравилось. Помнишь, как раньше ты, я и Влад играли у реки, строили плотины? Хорошие были времена. Самые лучшие. И ты никак не можешь думать, что стать взрослым, увидеть Нью-Йорк и встречаться с девушкой – это лучше, чем те деньки. Даже сравнивать нечего…

Но ничего этого я не сказала. Лишь произнесла теневым голосом одно-единственное слово: Влад, – и прозвучало оно странно и очень печально.

Пилу опять тяжко вздохнул.

– Ох, Розетт, я знаю: этого ты никогда не поймешь. И мы с тобой всегда будем друзьями, вот только Изабель… – Я заметила, как вспыхивают его глаза, стоит ему произнести ее имя. А он опасливо огляделся, хотя автобус уже уехал, да и ребята разошлись по домам, так что улица была совершенно пуста, и сказал, понизив голос: – Ты только никому не говори. Мы с Изабель любим друг друга и даже сделали себе одинаковые тату.

Я вскинула на него глаза: Правда?

Он только усмехнулся.

– Мама никогда этого даже не заметит, но тебе я покажу. Посмотри-ка…

И он растопырил пальцы: между указательным и средним было сделано крошечное тату – цветочек с пятью лепестками и капелькой солнца в самой сердцевинке.

– Это незабудка, – сказал он. – У Изабель тоже такая и в том же месте. Она ее прячет под колечком, которое носит в знак нашей дружбы. В знак этого мы и тату сделали. Потому что когда-нибудь мы непременно поженимся.

Я издала хриплый галочий крик. Вышло смешно, хотя смеяться мне совсем не хотелось. Пилу когда-нибудь женится? Пилу когда-нибудь уедет далеко отсюда, в Нью-Йорк или Марсель?

Но тебе ведь всего шестнадцать, сказала я.

Он пожал плечами.

– Ну и что? Моя мать тоже в восемнадцать лет замуж вышла.

Да, и вспомни, что с ней случилось после этого.