Земляничный вор полностью

По-моему, тебе это очень подходит, сказала я. Мне нравится!

А мама ничего не сказала.

– Если мать узнает, мне лучше домой не приходить, – вздохнул Жанно. – Хотя двадцать один мне уже исполнился, вряд ли я буду вечно дома жить.

Мама налила ему чашечку мокко и сверху добавила crème Chantilly. Жанно попробовал и воскликнул:

– М-м-м! Это просто потрясающе, мадам Роше! – За столько лет он так и не научился называть ее мадемуазель Роше.

– Значит, ты собираешься уехать из Ланскне? – спокойно поинтересовалась мама.

– Да, как только у меня конкретный план появится. И дело не в том, что мне здесь не нравится. Просто в мире еще так много всего интересного – только и ждет, чтоб его кто-нибудь открыл. Анук это хорошо понимает. Потому ее жизнь и полна событий и приключений.

Мама улыбнулась, но мне было ясно, что она пытается понять, что именно Жанно имеет в виду. Хотя, конечно, он и Анук постоянно поддерживают связь друг с другом – с помощью электронной почты и мобильника. Жанно однажды даже в Париж съездил, но пробыл там всего пару дней. Мне известно, что его мать очень неодобрительно к этому отнеслась. Да она и раньше никогда его дружбу с Анук не одобряла.

– Знаешь, насчет приключений ты несколько преувеличиваешь, – сказала мама и вновь наполнила его чашку. – Когда побываешь в стольких местах, в скольких ухитрились побывать мы с Анук, то невольно начнешь понимать, что люди везде более или менее одинаковы.

Жанно усмехнулся.

– Может, я бы в это и поверил, если бы мне было столько же лет, сколько вам. А пока что я птица вольная. И наконец-то обрету свободу! – И он, в два глотка допив шоколад, выскочил на площадь, страшно похожий на счастливого пса, впервые спущенного с поводка.

А я после его ухода внимательно посмотрела на маму. Цвета ее ауры, казалось, заполняют весь дом. Я попыталась убедить ее, что Жанно и не думал называть ее старой, что просто его слишком взбудоражил поход в тату-салон, но мои доводы ничуть не помогли. А может, вовсе и не слова Жанно сделали цвета ее ауры такими туманными и мрачными? Может, дело в его тату? Может, это оно так сильно ей не понравилось?

Разве тебе не понравилось его тату? – спросила я.

– Держись подальше от этого места, – невпопад ответила она.

Но Моргана – мой друг!

– Она тебе не друг. Ты о ней ничего не знаешь. Помнишь, что в прошлый раз случилось в Париже, когда кое-кто притворился нашим лучшим другом?

Она, конечно же, имеет в виду Зози, догадалась я. Кстати, я видела фотографию Зози в том альбоме с коллекцией татуировок. Мне даже захотелось рассказать об этом маме, но потом я решила, что сейчас лучше не стоит. В конце концов, это же всего лишь фотография, причем даже не цветная. И потом, Моргана совершенно на Зози не похожа. Ну ни капельки!

Сегодня опять выслушивал исповеди, отец мой. В основном очень скучные, полные всяких мелких грешков и повседневных забот. Жолин Дру не ладит с сыном, Каро Клермон нарушила пост, Франсуа Пансон втайне мечтает о даме, которая раза в два его моложе и, к счастью, понятия не имеет, что является объектом тайной страсти старика. Гийом Дюплесси использует исповедь, чтобы еще раз погоревать о своем умершем старом псе, а младший сын Лорана Дюмона, Пьер, решил шокировать меня совершенно неправдоподобными заявлениями о своих связях с преступным миром.

И лишь одна-единственная исповедь мне действительно небезразлична, однако ее смысл и цель по-прежнему от меня ускользают, ибо я так и не сумел дочитать до конца историю Нарсиса, хотя его голос со все возрастающей настойчивостью продолжает звучать у меня в ушах – суховатый и, как ни удивительно, не такой уж недобрый.

Тик-так, шепчет он, намекая на быстротекущее время, когда я поднимаюсь на кафедру проповедника. Тик-так, напоминает он, когда я читаю молитвы. Тик-так, говорит он мне прямо во время проповеди, чем дольше моя папка будет находиться не в твоих, а в чужих руках, тем большей опасностью это будет тебе грозить. Как ты думаешь, сколько людей уже успели ее прочесть? Мишель Монтур? Ее сын? Кто еще? Вианн Роше? Каро Клермон? Может быть, даже Жозефина?