А говорили мы в конце концов вот о чем — о его жизни. Он считает ее неудачной, мне она кажется хорошей: отец, бросивший их, когда он был грудным ребенком, мать, уделявшая ему очень мало внимания… Когда он закончил рассказывать свою жизненную историю (она показалась мне длиннее, чем книга Левит, а ему всего-то двадцать один год) и повернулся ко мне в ожидании ответа, я спросила: «Это что, жалоба — или как?» Он задумался, глядя на гору (когда ты приедешь сюда, нарисуй мне, пожалуйста, эту гору, я вставлю ее в рамку и повешу в своей комнате — пусть висит там до конца моей жизни), и это дало мне возможность рассмотреть его лицо — оно овальное, с чистым высоким лбом, широкими выдающимися скулами, которые, как крылья, расходятся от решительного удлиненного носа, крупный рот (почти до неприличия яркий для мужчины). Как я уже сказала, глаза карие — красивые, но для меня непроницаемые — думаю, намеренно. Густые, жесткие каштановые волосы, выцветшие от многодневной работы на солнце — кожа, конечно, загорелая. (Ты, наверное, удивляешься — зачем я пишу тебе все это? По всей вероятности, ни за чем. Вряд ли ты сможешь составить себе представление о нем из этого нагромождения слов; но у меня нет другого способа показать его тебе, кроме как послать это письмо — мой отчет о нем. Он может показаться тебе вполне заурядным, таким, он кажется маме). Как бы то ни было, немного погодя он ответил: «Я надеялся, вы поймете. Это приглашение». Мне пришлось спросить: «Приглашение к чему?» — хоть я и опасалась, что тут рухнет все очарование этого дня. А он чуть не умер со смеха. Я тоже рассмеялась, хоть и несколько растерянно, и первая замолчала, справившись с собой. Он сказал: «Вы излечились! Ничего у вас нет». Я ответила: «Совершенно с вами согласна. А теперь ответьте на мой вопрос». «Приглашение быть со мной доброй», — сказал он.
А я и была доброй! — хотя с облегчением узнала, что он этого хочет — однако, верная себе, я сказала на это только: «Спасибо!» (Как ты знаешь, я легко теряюсь, когда на меня давят.) И он не стал настаивать. Не спросил: «Спасибо — „да“ или спасибо — „нет“?» — только кивнул с улыбкой и взялся за последний кусок цыпленка. Тут и я успокоилась — насколько это возможно, когда сердце поет! После этого мы заговорили о его дорожных работах (он сам поражен, до чего они ему нравятся) и о грандиозных планах привлечь толпы туристов, которые строит папа (мы оба считаем их плодом безумия), и потом он спокойно сказал: «Нам пора. В мое обещание входило доставить вас домой вовремя».
Итак, мы поехали домой, счастливые и довольные. С того дня мы ни разу не уходили из дома — я хочу сказать, не уходили вместе. Роб-то, конечно, работал, но два вечера из последних четырех мы провели за разговором, сидя вдвоем на крылечке. Он до сих пор не задал мне ни единого неприятного вопроса и, думаю, не задаст. У меня впечатление, что, когда он со мной, ему хочется жить в настоящем, и если бы ты знала, до чего мне приятно!
Конечно, все это наводит на мысли о будущем. Все, что я могу, это надеяться и сохранять спокойствие, делать все, чтобы окрепнуть и не забывать о приглашении быть доброй (чтобы успокоить тебя, скажу, что он почти не касается меня, разве что поддержит иногда под локоть, пропуская перед собой в дверь). Он думает пожить у нас в пансионе еще несколько месяцев, по крайней мере, до тех пор, пока дорога не продвинется так далеко, что рабочие не будут успевать возвращаться сюда вечером (двое из его артели поселились у нас — совсем молоденькие мальчики и тихие — поселились по рекомендации Роба, к великой радости папы, у которого тут же вспыхнули новые надежды). О том, что будет дальше, он — по его словам — пока не задумывается. Но, как ты, наверное, догадываешься, я задумываюсь. Для меня в любви неоспоримо одно — узы ее нерасторжимы. Но в чем-чем, а в недолговечности чувств меня не упрекнешь.
Этого письма тебе хватит на целую вечность. Прости меня. Но ты так много сделала для меня, пока я жила в вашем доме, а я так долго и так по-свински молчала, что просто не могла не описать тебе подробно новую помощь, новые возможности, выпавшие мне. На этот раз я намерена их не упускать. Но, как сказала, стараюсь не терять головы. Впереди еще один месяц спокойствия, предписанный мне папой, — и я начинаю подозревать, что это к лучшему.
Итак, наметь свою поездку к нам на конец июня, и поживи у нас подольше. К тому времени я рассчитываю стать неузнаваемой — крепче, здоровее, более приятной подругой: кем-то, кого ты сможешь посвятить в свои тайны, а не только выслушивать изо дня в день.
Напиши мне все о себе. Сердечный привет твоим родителям. Не показывай мое письмо своему отцу (вообще лучше сожги его), скажи только, что мне гораздо лучше, Спасибо, нежно тебя целую.
Поздравляю себя с днем рождения.
Всегда твоя,
14 июня 1925 г.
