— Знаю, что любишь. Очень хорошо знаю. Но я не о любви, хотя это чувство может включать и любовь. Я говорю о собственническом инстинкте. Ты хочешь владеть своим творением, хочешь его общества, привычного и приятного тебе.
Мин помолчала. — А как Роб? — спросила она. — Были от него письма?
— Сегодня было, — ответила Ева. И тут же решила, что, не надеясь на себя, умолчит о главном. — У него все хорошо: много работает, по-видимому, здоров.
— Они что, будут работать там, в горах, всю зиму?
— Сомневаюсь, — сказала Ева.
— Он вернется сюда?
— Погостить, во всяком случае, приедет. Он скучает без Сильви.
— Но работу на дороге не бросит?
Ева пристально посмотрела на Мин и рассмеялась. — Это уж ты его спрашивай.
— В таком случае, — сказала Мин, — мы с вами так ничего и не узнаем.
— Я думала, вы переписываетесь.
— Нет, миссис Мейфилд, никакой связи между нами нет вот уже четыре года.
Ева рассмеялась. — Мне кажется, Роб ничего не имел бы против.
Мин ответила твердо: — Имел бы. Он знает, что я хочу его.
— И надолго? — спросила Ева, чуть погодя.
— На всю жизнь.
— Откуда ты можешь знать, Мин? — Если в Евином тоне и присутствовали прежде неприязнь или насмешка, то сейчас они исчезли, уступив место искреннему любопытству.
Мин почувствовала это и решила сказать правду: — Все эти четыре года я почти ни о чем другом и не думала. Кроме него, мне никого не надо.
— Ты когда-нибудь говорила ему это?
— Он и так знает, — сказала Мин.
Волна радости затопила Еву. «Это у него от меня», — подумала она. Но сдержала просившуюся на губы улыбку и сказала только: — Не завидую тебе.
Мин помолчала. — Я не понимаю, миссис Мейфилд.
Ева сказала: — Да и я не очень-то понимаю. Может, это объясняется тем, что он от природы не терпит никаких прочных уз. Эта черта ему в наследство досталась.
— То есть?
— От матери он ее унаследовал. — Ева позволила себе улыбнуться. — Я по натуре бегун. Всю жизнь в бегах. Ты ведь слышала, конечно.
— Нет, миссис Мейфилд.
— О моем браке. Ты не могла не слышать, Мин. Одно время у нас в городе ни о чем другом не говорили.
— Но это случилось еще до моего рождения. Кое-что я, конечно, слышала, но как-то не вникала.
— А ты вникни, — сказала Ева. — Я искренне думаю, что это должно представлять для тебя интерес.
Мин сидела молча, в ожидании.
— Мне было шестнадцать лет, — сказала Ева, — и я только что окончила школу. Накануне выпускного вечера я спустилась со второго этажа вниз, прошла через весь дом и вышла по черному ходу, чтобы тайком обвенчаться с человеком старше меня почти на двадцать лет, моим вчерашним учителем. Причин для этого у меня было, как я теперь понимаю, всего две, а уж я ли не выискивала причины: во-первых, я считала, что мне плохо живется у матери (я отнюдь не была ее любимицей, слишком много у нас с ней было общего), и, во-вторых, я рассматривала как исключительную честь, раз в жизни выпадающую, предложение, сделанное мне этим хорошим добрым человеком, — предложение стать его женой. На всю жизнь, как ты говоришь, — Ева замолчала, словно поставила точку.
— И вы оказались правы? — спросила Мин.
Ева с недоумением посмотрела на нее.
— Таких предложений вам больше не делали?
Она никогда не задумывалась над этим. Но сейчас мысль заработала быстро. Ева покачала головой. — Нет, никогда, — и улыбнулась. — Но я ведь прожила только полжизни. У меня все впереди.
— Вы сожалеете о том, что произошло?
Ева поняла, что Мин пристает к ней не для того, чтоб сделать больно, а потому что ей действительно нужен ответ. — Смотря о чем. Я пережила немало страшного: мамина смерть, рождение Роба, — сказала она.
— О том, что вернулись сюда? Никогда больше не видели своего мужа. Мама говорила мне, что вы с ним ни разу после этого не встречались.
Ева кивнула: — Ни разу. С третьего августа тысяча девятьсот четвертого года — всю твою жизнь и еще чуть-чуть. — Она остановилась. — О чем ты меня спрашивала?
— Вы сожалеете? — повторила Мин.
— Какое ты имеешь право? — Ева сказала это совершенно спокойно, будто предложила стакан воды.
— А такое, что вы сами начали рассказывать, что вы знаете меня с детства и прекрасно понимаете, зачем мне надо это знать.
