Тогда Роб понял, в чем дело, — вернее, вспомнил (потому что об этом ему писала Рина несколько месяцев назад), — Кеннерли сдал ферму негру по имени Джаррел на более выгодных, чем прежде, условиях. У Джаррела была куча детей. Роб полагал, что дед знает об этом. Он сказал: «Смотри, как у них чисто». Дед долго молчал, затем произнес: «Спасибо козе». — «Хочешь, я поищу кого-нибудь?» — спросил Роб. Снова долгое молчание. В дверях появилась высокая женщина с самокруткой в зубах. Роб спросил: «Может, хочешь поговорить с женой Джаррела?» Дед долго, не мигая, смотрел на нее, затем сказал Робу: «Я одного хочу — когда я в непродолжительном времени умру и ты получишь эту ферму, приведи ее в порядок, перевези сюда Еву и заботься о ней». Роб ответил: «Ей ведь в Фонтейне хорошо живется». Мистер Кендал потряс головой: «Это пока. Потом ей нужно будет где-то жить. Можешь ты мне это обещать или я так и умру неуспокоенный?» Роб обещал ему, просто чтобы дед перестал пристально смотреть на него, затем помахал женщине, развернул машину и поехал домой. Дед не обмолвился ни одним словом об их поездке. Но обмолвился и Роб, а потом и вовсе забыл о ней.
Теперь он сказал Грейнджеру: — Как ты смотришь на то, чтобы нам поселиться здесь?
— На дороге-то? Больно пыльно.
— В этом лесу, болван. Очень скоро я стану владельцем фермы, которая находится за этими деревьями, может, уже стал, если дед умер.
— Я ведь тебе говорил, что деревня не для меня.
— Я, может, не шучу, — сказал Роб. — Поедешь со мной сюда?
— У тебя хорошая работа. И что ты вообще знаешь о земледелии?
— Больше твоего, — сказал Роб. — А то подыщу себе хорошего арендатора. В училище-то я работаю в угоду отцу. И не заплачу, если больше никогда в жизни не увижу бухгалтерскую книгу.
— А что тебе хотелось бы видеть?
— Не знаю, — ответил Роб. — Но можно и подождать, пока придумаю — может, просто своих детей.
— Откуда это они у тебя возьмутся? — спросил Грейнджер на этот раз дружелюбно.
— Отсюда, — ответил Роб так же приязненно, указывая на свой пах. — Отсюда в Рейчел, а из нее на свет божий, — и посмотрел на Грейнджера.
— Не рано ли? — спросил Грейнджер. — Она для этого готова?
Роб ответил: — Доктор еще месяцев шесть назад сказал ей, что она может попытаться. Я попросил ее подождать, не был тогда еще готов.
— Как так?
— Да просто боялся. Боялся снова риску подвергать — теперь, когда по-настоящему ее оценил. Боялся: как это какой-то ребенок будет меня отцом называть.
— А теперь готов? — спросил Грейнджер.
— Со вчерашнего вечера, — ответил Роб.
Грейнджер кивнул: — Я все слышал. (Его комната находилась под их спальней.)
— Но не видел, — сказал Роб.
— Нет, не видел. Я в потемках сидел.
— И мы тоже в потемках, — сказал Роб. — Лежали рядом, и она говорит: «Не надо меня больше оберегать». — «Это уж предоставь мне решать», — сказал я, а она говорит: «Жизнь-то
Роб рассказывал все это, обращаясь к Грейнджеру, но не совсем ему. Грейнджер никак не реагировал, непонятно было даже, слушал он или нет, однако воспринял он рассказ Роба как нечто для себя обидное, задуманное специально, чтобы задеть, уколоть, показать превосходство. Он продолжал вести машину с большой осторожностью, как будто они блуждали где-то в дебрях отчаяния, а не находились в трех милях от города — своей легко досягаемой цели.
Роб спросил: — Ты осуждаешь меня?
Грейнджер ответил: — Да погоди ты. Дай подумать. — И хотел, по-видимому, улыбнуться, только улыбки не получилось, и глазами с Робом он ни разу не встретился, пока они не въехали во двор кендаловского дома и не остановились. Тогда Грейнджер сказал: — Ну вот, доставил я тебя, — и протянул правую руку, словно подставил.
Благодарный и растерянный Роб (к ним тотчас кинулась увидевшая их издалека Рина) взял его руку, сжал и не сразу отпустил. На него вплотную надвинулся трудный день, смерть со всеми вытекающими из нее осложнениями и обязанностями, позади был опасный ночной перегон, Грейнджер, предложивший ему свою жизнь… Никогда он не чувствовал себя счастливей и не скоро почувствует. Вот о чем он думал.
Но к машине уже подбежала Рина, приговаривая умоляюще: — Да скорей же! Шевелись!
