Грейнджер не отводил глаз от узкой дороги. — Я и сам думал, что жду Грейси, всю эту неделю я ее будто бы ждал; а вот вчера вечером сижу у себя в комнате в темноте, еще раздеваться не начал, и вдруг меня как осенило, и я понял две вещи — первое, что на Грейси крест можно поставить, и, второе, что оно и к лучшему. И не думал я вовсе Грейси ждать.
— Так я и поверил, что она больше тебе не нужна, — сказал Роб немного погодя.
— А вот и нет, не нужна.
Роб даже обалдел — сколько ночей провел он, выслушивая Грейнджера, превозносившего Грейси до небес, молившегося о ее возвращении; ночи, когда она убегала и они бросались на поиски (Роб, сидевший обычно за рулем, ставил машину у какого-нибудь бара, в сердце негритянского района, и томился в ожидании, пока Грейнджер найдет жену и слезно умолит ее вернуться). Чуть скосив глаза, он видел правую половину Грейнджерова лица — непроницаем, как телячья кожа, — тридцать шесть лет, подумать только! Бывал ли он когда-нибудь серьезно потрясен? Чем? Что могло пронзить эту отменную кожу, достаточно глубоко, чтобы причинить настоящую боль?
Грейнджер терпеливо сносил его взгляд какое-то время, потом повернулся и, осклабившись, звучным, с подчеркнуто негритянской интонацией голосом сказал: — Я вам все сейчас, мистер Роб, объясню. Слишком долго я в городе жил — деревенские девки мне больше не по вкусу.
Роб тоже улыбнулся. — Почему бы?
— Я только о Грейси говорю. Грейси мне не нужна, — Грейнджер замолчал, считая свой ответ исчерпывающим. Но тотчас в голове у него возникла новая мысль — как будто он неожиданно для себя что-то понял и сам удивился, что может взглянуть на факты открытыми глазами. — Нет, не так это, — сказал он. — Я о всех. Никто из них мне не нужен.
— Я как-то сомневаюсь, чтобы ты знал всех, — сказал Роб. С милю они ехали молча.
Затем Грейнджер сказал: — Может, я только Грейнджера и знаю. Еще мне сдастся, что я знаю тебя.
— Раз так, тебе повезло, — сказал Роб и с улыбкой посмотрел на Грейнджера.
— С чего бы это? — сказал Грейнджер.
— Значит, ты знаешь счастливого человека. Каждый, кто знает меня сейчас, знает счастливого человека. — Роб ткнул подушечкой большого пальца в потную грудь, прикрытую влажной белой материей.
— А мы ведь на похороны едем, — сказал Грейнджер.
— По всей вероятности, да. Я не про то, хотя я не единственный, кто ждал этого дня.
Грейнджер кивнул, не глядя, и больше не стал задавать вопросов. Усталый, еще не переваривший пришедшего к нему понимания, он не хотел продолжать разговор.
Но Роб не пожелал остановиться. — Я хотел сказать, что счастье и ко мне повернулось. Не в награду за что-то, вовсе нет. Но только несколько месяцев назад, недель даже, — да, господи, просто вчера ночью — я вдруг понял, что счастлив.
— Это хорошо, — сказал Грейнджер.
— И все она — Рейчел.
Грейнджер всем корпусом повернулся к Робу. — Ты что, от нее вволю имеешь? — Он, не мигая, смотрел на Роба, забыв про дорогу, как будто жизнь их обоих достигла своей цели и ее не нужно больше беречь.
Роб застыл на мгновение, восприняв его слова, его взгляд как оплеуху. Ошеломленный, испуганный, обозленный, он сперва не мог произнести ни слова, затем сказал: — Ты лучше на дорогу смотри.
Грейнджер оглянулся на гладкий пустой отрезок дороги и прибавил газу; лицо его ничего не прятало, ничего не выражало — как рыжеватая земля, бежавшая за ними по пятам.
Но спустя некоторое время Роб нашел удовлетворительное объяснение: он просто не понял, никто не собирался его обидеть. Грейнджер имел в виду любовь к нему Рейчел, ее терпение и ласковую заботу. А раз так, можно продолжать рассказ, можно успокоиться и объяснить, что дал ему брак. — Ты был на моей свадьбе, знаешь, почему я женился — от неприкаянности, от убожества жизни, а она попросила о помощи. Из всех единственная.
— Будто бы, — сказал Грейнджер.
— Кто же еще?
— А ты подумай.
— Но ты-то помощь получил, — сказал Роб. — Разве нет?
Грейнджер сказал: — Ладно уж.
Роб сказал: — С тех пор, как мы встретились, ты и дня не сидел без работы.
Грейнджер сказал: — Верно.
— И на будущее работа тебе обеспечена. — Роб осторожно стукнул кулаком по колену Грейнджера. — Пока у меня есть силы — а я не собираюсь терять их, — она тебе обеспечена.
Грейнджер сказал: — Премного благодарен. Надеюсь, тебя надолго хватит.
Роб сказал: — Мне нельзя распускаться, особенно теперь. Ты, Рейчел, мама после смерти деда, тетя Рина — вон сколько вас. Но я вполне к этому готов, ты знаешь. — Грейнджер кивнул, не поворачивая головы.
Роб опять не удержался: — И все это Рейчел.
— Тогда молись, чтобы ее подольше хватило, — сказал Грейнджер.
— И буду.
Теперь они ехали лесным участком, принадлежащим Кендалам, — прохладный тенистый остров ореха, дуба, старых сосен и тополей, — деньги, стоящие на корню, но еще не реализованные, — деревья, выстоявшие в годы постепенного оскудения, пока болел Бедфорд Кендал и лес распродавался участок за участком, потому что в их чаще, отступя от дороги, приютилось родовое кендаловское гнездо — старый дом, в котором родился Бедфорд.
