3 апреля 1904 г.
Папа получил твое письмо, обдумал его и поручил мне написать ответ.
Он, конечно, благодарен тебе за добрые чувства, что же касается твоих планов, то он предвидит тут всякого рода нежелательные осложнения. Например — даже если оставить в стороне его личное отношение к мистеру Мейфилду — многие наши знакомые думают о нем с негодованием, которое только усугубилось, заслуженно или незаслуженно, после того, что произошло с мамой. Папа считает поэтому, что вряд ли ваша жизнь здесь наладится, если вы вернетесь все втроем; кроме того, в его теперешнем состоянии ему не хотелось бы подвергать постоянному испытанию свое терпение и милосердие.
Это его точные слова. Со своей стороны могу лишь прибавить, что если говорить о помощи, то тут беспокоиться не о чем. Мэг и Сильви, хоть они и не сделали ничего, чтобы помешать тогда маме, остались у нас. И Кеннерли, который, конечно, приезжал на похороны, уехал сейчас совсем ненадолго, с тем чтобы получить расчет на службе, а затем вернуться и взять на себя управление фермами и лесопилкой. Мне осталось еще год учиться в школе, после чего я, без всякого сомнения, навсегда останусь при нем. Других планов у меня нет, и, слава богу, никто их в отношении меня не строит.
Итак, прочитай внимательно все вышесказанное, вникни и, если у тебя есть еще какие-то идеи, напиши мне.
Твоя сестра,
Пока Ева укладывала вещи, Форрест повел Кеннерли погулять на гору за домом Хэт. Через час, в полдень, они пообедают, а потом на двуколке Палмерса отправятся в Брэйси к трехчасовому поезду, который еще до наступления темноты доставит Еву, Роба и Кеннерли домой: Кеннерли был откомандирован в качестве провожатого и няньки.
Поднявшись по зеленому склону, Форрест остановился, повернувшись лицом к лежащей внизу долине. Заслонив рукой глаза от солнца, он сказал:
— Листьям пора бы вполне развиться. — Было 15 мая, тихий воскресный день.
Ближайшее дерево находилось от них метрах в четырехстах — во дворе у Хэт. Кеннерли внимательно вгляделся в него, подставив лицо солнцу.
— У этого не разовьются, — сказал он. — Да оно все равно засыхает.
— Отчего это? — спросил Форрест.
Кеннерли прочертил длинным белым пальцем воздух, словно провел по коре — от кроны до корней.
— Лучше срубите его завтра же. От него все другие пропадут.
— Отчего это? — повторил Форрест.
— Заражено, — ответил Кеннерли. — Волосистая тля.
— Скажите об этом Хэт, когда мы вернемся.
— А тут все не ваше? — спросил Кеннерли, описав рукой полукруг.
— Нет, моей сестры, — ответил Форрест.
— Но когда-нибудь будет ваше?
— Нет, что вы. Отойдет ее сыновьям. Все это досталось ей от мужа.
— А где же мейфилдовские владения?
Форрест посмотрел вдаль, затем указал на холмы на противоположном берегу речки. Для нормального зрения ничем не примечательные зеленые холмы.
Но Кеннерли, вглядевшись, сказал:
— Это не кладбище ли?
— Да, — ответил Форрест. — Там похоронена моя мать. Это их семейное кладбище. А дом разрушен.
— Как была ее фамилия? — спросил Кеннерли. — Ведь не Мейфилд же.
— Гудвин, — ответил Форрест. — Анна Гудвин.
Кеннерли продолжал внимательно вглядываться в противоположный берег. Форрест посмотрел туда же. Он прищурился, напряг зрение, но разглядеть могил так и не смог, хотя среди учеников ходили легенды о его зоркости.
Но тут к нему повернулся Кеннерли.
— А что здесь вашего? — спросил он.
— Простите? — переспросил с улыбкой Форрест.
Кеннерли обвел рукой открывавшийся им пейзаж.
— Что принадлежит вам из всего этого?
