Зэки боялись одиночества, ведь тогда возникала необходимость видеть в себе не привычно овцу ли из стада, зверя ли, тоже из стада, а существо мыслящее, в котором вдруг что-то проснулось, сдвинулось, повлекло… Иль не страшно? Еще как страшно! Это от неумения понять, что ты из себя представляешь, чему ты есть вершитель? Сказывают теперь мужики, выслеживая их, что злому делу. Верно. Но разве все они хотели этого? Многие с самого начала бунта испытывали желание послужить тем, кто ждет помощи. Но могло ли такое желание продержаться в них долго? Пожалуй, нет… стремление к возвышению есть несчастье не только для того, кто жаждет этого, а и для тех, кто окажется свидетелем пускай и невольным такого действа. Искание путей к возвышению есть нечто сатанинское, погублению человеческой души служащее, вытесняющее ее из слабого тела. А когда совершится вытеснение, тело сделается готовым к поступку жестокому и неправедному, направленному к собственному утверждению или к утверждению идеи, замешанной на унижении земной сущности. Горькое и отравляющее окрест действо, часто нет ему отпора, человек лишь наблюдатель его проявления. Может, он и желал бы поступить по-другому, да свет в душе мягкий и теплый не даст прибегнуть к насилию хотя бы и во имя утверждения своей правоты. Все ж надежда в сердце не погаснет, и человек станет терпеливо ждать дня, освященного таинством. И тот день придет. Но когда и будет ли зрим каждым, истомившимся от пития жизни.
Пожар, повалив лагерные бараки и точно бы удовлетворившись содеянным порушьем, подталкиваемый сильным, от священного моря, угонистым ветром, утянулся в таежный, меж скалами, с утра серебряный распадок. И здесь полыхал еще долго, пока не уморился, оставив после себя уже и не соленую от бабьих слез, а сухую и горькую, в жестоком нелюдьи, испечаленную землю.
