Вот уж никогда не думал, что под этой вывеской найду чистый и светлый зал и увижу на прилавках три сорта дешевой, но вполне миловидной колбасы, большущий куб масла без мазутных подтеков, сыр, яйца, сельдей, хоть и чумазых, но многочисленных, сахарные пряники, разные конфеты, шоколад, чай в пакетиках на выбор, цейлонский и «Липтон», и много всего прочего. Эва, да вы тут прямо нам коммунизм какой-то описываете, скажет ностальгирующий читатель. Не коммунизм, милостивые государи, а самый обыкновенный капитализм.
— Это потому там все лежит, что спроса нет, — снисходительно пояснил мне мой московский оппонент. — Людям не на что покупать.
Мне вспомнилось, что точно так же в советские годы пропаганда объясняла западное изобилие. Получалось так, что капиталисты устраивают показуху из своих товаров, прекрасно зная, что их не купят.
— Простите, сударь, но товары не могут появиться там, где нет спроса. Это первое правило свободной торговли. Товары приходят туда, где есть спрос.
Был там, впрочем, и некоторый дефицит. Несколько женщин ждали хлебный фургон, хотя на полках лежали «кирпичи» и батоны. Оказалось, ждут «кирилловского», знаменитого своей поджаренной корочкой и мягкой сердцевиной.
В течение недели моими соседями по столу в пароходном ресторане была семья научных работников.
— Мы живем сейчас в шесть раз хуже, чем раньше, — сказали мне они. Не в пять раз и не в десять, а именно в шесть, значит, был тут точный расчет. — С нашими нынешними зарплатами на пароходе по Волге не поплывешь.
Я удивился:
— Но вот плывете же.
— А это только потому, что у Генаши руки золотые, — сказала жена, и муж ответил ей ласковой улыбкой. Золотые руки, по всей вероятности, в калькуляцию не включались.
— Да вы не думайте, ВП, что мы против демократии, — продолжали они. — Мы за. Все-таки общество стало другим, отказалось от догм, расцветает религия, свобода печати, мы вышли из изоляции на международной арене. А все-таки так демократию не делают, как у нас. Народ не может простить массового ограбления, когда за одну ночь все его сбережения превратились в труху. А чубайсовские ваучеры, ведь это же сплошное надувательство!
Я согласился. Это были действительно тяжелые моменты, но ведь нельзя все-таки забывать, что вскоре народу, при непосредственном, кстати, участии Чубайса, этого бесспорно выдающегося деятеля последних лет, были даны в личное распоряжение совершенно неслыханные прежде материальные ценности.
— О чем вы говорите, ВП, — с возмущением воскликнули эти милые люди, — какие еще материальные ценности были даны народу?
— Да квартиры-то, — напомнил я, — ведь квартиры-то приватизированные стоят гораздо больше, чем пропавшие сбережения.
Мои собеседники, потрясенные, ничего мне не ответили и отправились на прогулку по палубе. Пока я допивал свое вино, они несколько раз прошли мимо ресторанных окон. По их жестикуляции и мимике было видно, что они обсуждают начисто забытый фактор приватизации квартир.
Вот это страннейшая история. У гигантских советских люмпенских масс впервые появилось что-то вроде собственности, их квартиры, которые они могут в любой момент продать или отписать по наследству детям и внукам. Никто об этом, однако, никогда не вспоминает и не ставит этого в заслугу демократам, очевидно, потому, что это не принадлежит к «добрым старым временам», когда все — вернее, почти все — были одинаково нищими, а квартиры принадлежали нашему единственному хозяину, совдепу. Интересно, что и нынешняя власть никогда не ставит этого себе в заслугу, уж не знаю почему.
Второй важнейший сдвиг, происходящий в обществе в связи с развивающейся ностальгией, читай — шизофренией, относится к нынешнему российскому восприятию Запада. В начале перестройки все были без ума от Запада, от Америки. Доходило до курьезов. Помнится, в январе 1991 года, когда в московских магазинах было шаром покати, когда стремительно надвигалась настоящая разруха, а в воздухе пахло не столько грозой, сколько вонью загаженных подъездов и подворотен, все надежды связывались только с Западом. Может, хоть они там не дадут нам пропасть! Иные граждане доходили до того, что жаждали какой-то курьезнейшей западной оккупации. Хоть бы уж Америка нас в конце концов завоевала — эту фразу я слышал не раз в те времена. Стереотип отношений с Америкой не позволял третьего варианта: или мы ее завоюем, или она нас. Пусть уж лучше она нас: там продуктов так много, что и на нашу долю хватит.
Между тем третий вариант как раз и вырастал в полный рост. Приходила западная помощь. Немцы стучались в бедные дома: Матка! Млеко! Яйки! Тетушки шарахались в ужасе: да что вы, немцы, у нас нет ничего! Немцы оставляли у дверей пакеты с «млеком» и «яйками». Отпущенная Гайдаром торговля начала понемногу, а потом все сильнее и сильнее заполнять рынок западными продуктами. Американский доллар утвердился по всей стране как вторая, стабилизирующая валюта. Дальнейшее стало очевидным, на каждом углу и в каждом магазине. Гниль вытеснялась яркими и свежими пятнами западного вмешательства.
