Некрасивая. Ну что ж… Как тетка-то говорит, Екатерина Ивановна, с лица воду не пить…
Катрин, конечно, понимала, что по сравнению с Наташей она проигрывала. Не дано ей было томной аристократической бледности – вот и сейчас она тщетно пыталась спрятать руки, уже покрытые темным, будто южным, загаром, и прикрыть шляпкой лицо.
– Ну и наплевать, – громко и вызывающе произнесла Катя запрещенное слово и спешилась, привязав коня. Ее гордый красавец, однако, занервничал, как будто чуял присутствие
Прямо перед ней, на песке, лежал абсолютно голый молодой мужчина и сладко спал, раскинувшись и подложив руку под голову. Катя, ахнув, поспешно спряталась за ближайшее дерево и стала рассматривать юношу, не переставая втайне восхищаться собственным «порочным любопытством» и несомненной, потрясающей красотой спящего нагого человека. Он был похож на «Нарцисса» Караваджо с ее любимой картины – такой же изящный, с длинными стройными ногами и сильным, мускулистым, по-юношески тонким телом. Она чуть покраснела, когда ее взгляд скользнул ниже, остановившись между длинных голых ног юноши, и поспешно отвела глаза. А волосы… Сейчас, на солнце, они казались платиново-белыми, почти седыми, хотя его тонкие брови были чуть темнее, а длинные шелковистые ресницы отбрасывали на загорелую щеку темную кружевную тень. Катенька облизнула пересохшие губы – то ли от духоты, то ли от внутреннего непонятного жара, разлившегося по ее телу, который через секунду сменился ознобом. Она чуть вздрогнула, обхватив себя за плечи, не отрывая влажных карих глаз от крепко спящего человека. Ей захотелось немедленно подойти поближе, наклониться и погладить его по разметавшимся белокурым волосам, провести пальцами по гладкой золотистой коже, посмотреть в его глаза…
Она не заметила, что улыбается. Ей хотелось, чтобы он открыл глаза и посмотрел на нее сейчас же, и она бы…
Тут она заметила его коня, привязанного неподалеку к высокой сосне, и поняла, почему так беспокоился ее любимец, вороной Черкес.
– Ну что ты, Александр Сергеевич, батюшка… И не стыдись, поплачь, – я вот каждый божий день о тебе плачу, хороший мой… Ну, посмотри на меня! Скажи – красивая я? Любишь меня, знаю, что любишь, милый, никому тебя не отдам – мой, мой…
Танечка, цыганка, знаменитая в Петербурге гадалка, обнимала Пушкина, гладила его темные кудри, страстно целовала его руки, плечи, губы… Пушкин позволял цыганской девушке любить себя, ему льстила горячая любовь юной черноглазой ворожеи, и сейчас, отдыхая от ее пламенных ласк, он повернулся к ней и взял ее узкие, унизанные перстнями, ладони в свои, глядя на нее влажными, блестящими, благодарными глазами.
– А скажи мне, Танечка, что меня ждет? Смерти жду… говорили мне уже… Скажи еще – я так люблю слушать тебя, моя радость, ну, открой мне правду, не таись… ты моя пифия, – прошептал Пушкин, накручивая на палец мягкие темные пряди ее волос.
Таня закрыла глаза. Нет. Она сама не могла понять, какое отношение имеет мучающий ее по ночам один и тот же непонятный кошмар к Александру Сергеичу. Ведь не о нем шла речь, да и поди пойми о ком…
Танцкласс, три девочки, три грациозных юных красотки… огромные, до потолка, зеркала, повторяющие каждое их движение…
