Зеркала прошедшего времени полностью

– Господа! – громко сказал Жорж, скосив глаза на Трубецкого. – Князю больше не наливать, все поняли? С него уже хватит – а то как мы его тащить будем?..

– Об-бижаешь, Дантес! – заявил Сашка, уже не в силах поднять голову. – Я еще с-столько выпью… столько-о-о…

И он театральным жестом развел руками, показывая, видимо, сколько именно.

Скорее бы закончился этот поганый день, подумал Жорж и заказал еще кофе. Беспечный летний отдых в Новой Деревне, с милыми сердцу гвардейскими шалостями, купанием и картами в один миг обернулся невыносимым позором, тяжким бременем, рухнувшим ему на плечи. Внезапный вызов в Третье отделение, мучительный, тяжелый разговор с Бенкендорфом – и вот теперь он, барон Жорж Дантес, стал негласным осведомителем тайной полиции, пообещав следить за своими друзьями-однополчанами, шпионить за ними, и если бы только за ними…

«За все надо платить, вам понятно, барон? – Вкрадчивый и обволакивающий голос шефа тайной полиции впивался в его мозг, разъедая его как ржавчиной, высасывая душу. – А жалованье, которое вам назначили… высшим повелением… Вы должны понимать, барон… в знак благодарности… ваш друг, который давно работает на нас… вашш друг… вашшшш друг…»

Значит, и Луи… Ну конечно – ему давно следовало бы догадаться. Он-то, наивный мальчишка, молившийся на свою любовь, слепец, уверовавший в счастливую звезду, подарившую ему Луи, он плакал по ночам от острого ощущения счастья и от страха потерять это счастье навсегда… И вот теперь все стало ясно. Геккерн хладнокровно использовал его для того, чтобы он работал на Третье отделение вместо него, и уехал. Как это мило – он не захотел быть шпионом, не пожелал марать руки. Ему давно предлагали должность посла в Вене… Наплел ему с три короба про papa, про усыновление, а сам просто собирал бумаги в тот последний вечер…

И ты поверил ему, идиот… его пустым словам, его обнимающим рукам… Тебя использовали, выжали, как лимон, надругались над твоими чувствами… Он же ехал в тот же самый Петербург, той же дорогой – вот ему и приказали догнать, познакомиться поближе, понаблюдать… Чтобы потом завербовать. Ну конечно – бедный иностранец, которого так легко купить. Неплохое содержание, которое назначил царь, не за красивые же глаза… И назначение в кавалергардский полк офицером – пожалуй, лучше теперь всем рассказывать, что твой любовник сделал это для тебя, чем сознаться в том, что ты – шпион… Очнись, Жорж, – и лучше поздно, чем никогда…

Никогда. Никогда он больше не сможет обнять своего Геккерна, прижаться к нему, прильнуть всем своим горячим и податливым телом, которое по-прежнему хотело принадлежать только Луи, отчаянно рвалось к нему, страдая и любя, как рвалась сейчас на части его душа, истекая кровью, медленно покрываясь льдом и остывая, как зияющая пустота, как забвение и медленная, ежедневная, мучительная смерть.

– Пушкин! Александр Сергеич! Здравствуй, друг мой!.. О, Natalie, какая честь… Катрин, Александриночка – прошу вас, сюда, сюда, к нам…

Дантес поднял голову и увидел невысокого господина с тонкими чертами лица, светло-оливковой кожей, выпуклыми африканскими губами и очень светлыми, северными, совершенно питерскими глазами. Его мелко вьющиеся волосы были аккуратно уложены, холеные руки с длинными ногтями выдавали старания дорогого и умелого мастера маникюра. В руках он сжимал тяжелую трость с золотым набалдашником, которую сейчас отставил в угол, присаживаясь за соседний столик вместе с тремя очаровательными дамами, при взгляде на которых сердце Жоржа забилось сильнее и чаще, а тоска, свившая в сердце черное воронье гнездо, стала отступать.

– Это Александр Пушкин, знаменитый сочинитель, – сказал повеселевший Строганов, сделав попытку снова налить вина Сашке Трубецкому, но, нарвавшись на суровый взгляд Жоржа, передумал. – Вообще Пушкин и сестры Гончаровы – это уравнение с тремя неизвестными, – несколько развязно объявил он, видимо, решив произвести впечатление на соседний столик своими познаниями в математике.

– Скорее уж квадратный трехчлен, – буркнул Дантес, где-то слышавший однажды подобное выражение. Оглушительный хохот за соседним столиком, где, кроме дам, сидели Жуковский и Виельгорский, приятели поэта, ясно говорил о том, что его сомнительная шуточка была услышана и оценена.

Поэт повернул кудрявую голову в сторону Дантеса и Строганова, продолжая заразительно смеяться, и сказал, пытаясь изо всех сил сдержать смех:

– А можно поинтересоваться, милостивые государи, где вы изволили обучаться математическим наукам?

– Н-не в-верьте ни одному с-слову, господин П-пушкин, – внезапно встрял вдрызг пьяный Трубецкой, оторвав буйную голову от скатерти, на которой уже давно и сладко засыпал. – Эт-то они так шутить из-зволят… Ш-шутят так, понимаете?