Зеркала прошедшего времени полностью

– Не смейте! – внезапно громко и властно произнесла Натали, и мужчины от неожиданности растерялись, не зная, как отреагировать. – Вы мне смешны – оба! Пушкин – ты хотя бы понимаешь, что именно ты сказал барону Геккерну? Это же неслыханно! Немедленно извинись!

На лице Пушкина появилась гримаса, выражавшая крайнюю степень брезгливости, как будто прямо у него перед носом вдруг оказался большой кусок дерьма.

– А кто у нас тут Геккерн? – прогнусавил он. – Ах да! Папин любимый сын – а я и запамятовал… Виноват, барон – память, знаете ли, девичья…

Только присутствие Наташи удерживало Дантеса от пощечины, а ему невыносимо хотелось как следует приложиться к кривляющейся обезьяньей физиономии Пушкина.

– Имейте в виду, господин придворный сочинитель, – сказал он твердо, – если вы желаете поговорить – я к вашим услугам. Наш разговор, надеюсь, не окончен.

Сухо кивнув, он вышел из бальной залы.

Первым движением Луи было догнать, обнять, потребовать объяснений, но он сдержался.

В конце концов, Брей прав – он твой сын… И сам все тебе расскажет… А ты не будь слишком навязчив, папаша…

Огромная бальная зала показалась ему сейчас, когда ее покинул Жорж, совсем пустой, холодной и безжизненной, как будто ранняя метель закружила в вальсе танцующие пары, безлико и отстраненно скользившие по паркету в блеске звезд, бриллиантов и эполет. Холод, как предчувствие смерти, вновь болезненным вихрем заметался в его груди, и он увидел, как на фоне искрящихся белых стен, слившись в объятиях на скользкой дорожке пола, вальсировали прозрачные ледяные фигуры, и их нежные, светящиеся лики, повернутые друг к другу, медленно сливались в изысканном, лишенном страсти и томления, долгом, никогда не оттаивавшем поцелуе…

Он спал тревожно, часто просыпаясь, и с изумлением смотрел на свернувшуюся рядом с ним женщину, как будто видел ее впервые; и, вглядываясь в ее мягкие, расслабленные счастливым сном черты, отчетливо сознавал, что совершил преступление.

Этого нельзя было допустить. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

Ты предал сам себя, Жорж… и ее, и Луи, и Наташу… Ты – мерзавец, как же мог ты поддаться на уговоры…

Надо было сказать ей правду. А он не смог…

…Стоя с сигарой на холодном летнем балконе, спрятавшись от всех – друзей, врагов, проницательных взглядов, двусмысленных улыбок и грязных сплетен, он снова видел перед собой нежное лицо Таши, ее хрупкий стан, медовые глаза и тонкие пальцы, отвечавшие на его пожатие.

Nathalie… Он готов был до бесконечности повторять ее имя, понимая, как нелепо и смешно было влюбиться именно в ту, в которую приказано было влюбиться. Но он готов был поклясться, что прекрасная женщина отвечает ему взаимностью, вспоминая ее ответные взгляды, нежный голос, тихий смех… Он закрыл глаза и вновь представил, как он обнимает ее за талию и, наклонившись совсем близко, шепчет ей на ухо: Quevousêtesbelle, Nathalie… Jevousaime…

И снова она засмеется и посмотрит на него прелестным, неопределенным, чуть косящим взглядом своих прозрачных янтарных глаз, вскинув невероятной длины, загнутые кверху ресницы, а ее влажные, полураскрытые розовые губы будут тихо произносить его имя, как только она одна может его произнести…

Внезапно черное осеннее небо вспыхнуло, осветившись ярким, сказочным блеском фейерверка, и засияло всеми оттенками экзотических цветов. Тонкие разноцветные змейки, медленно тая, сползали с тяжелого, свинцового неба, вновь и вновь взметаясь вверх яркими всполохами фантастических огней.

Тяжелая балконная дверь скрипнула, и Жорж, на мгновение ослепленный очередным всполохом фейерверка, увидел высокую и тонкую женскую фигуру, шагнувшую навстречу ему.

Natalie!..

Ни секунды не раздумывая, он протянул руки и с силой привлек ее к себе, и, проведя пальцем по ее мягким губам, закрыв глаза, впился в ее рот долгим, страстным поцелуем. Дама слабо ахнула, но не сопротивлялась, а довольно неумело, хотя и пылко отвечала на его ласки, и вдруг резко отстранилась, прошептав:

– Не надо, Жорж, прошу вас…

– Катрин?! Боже… да как же это я… простите, ради Бога – я не хотел вас обидеть… – растерявшийся Дантес на мгновение онемел, поняв, кого он только что принял за Наташу.

Как вы похожи на свою сестру, Катрин… моя темная леди…

Катрин низко склонила голову, обхватив лицо руками, и ему показалось, что она сейчас упадет, переломится пополам, безутешно расплачется от обиды и отчаяния, потому что он виноват перед ней, потому что она догадалась…

– Жорж, – прошептала она, задыхаясь – от слез или от нежности, – что вы натворили… Я люблю вас – вы же знаете, да? Вы же давно все поняли – а я не могу больше скрывать это от вас…