Мы с Эл сидим, скрестив ноги, на кровати в кафе «Клоун». Эл – в блестящих панталонах на подтяжках в горошек, я – в клетчатом комбинезоне и оранжевом парике. Наши лица набелены, мое раскрашено, как у грустного Дики Грока, у Эл – ярко-красный рот как у жутковатого весельчака Пого.
Мы с Эл сидим за пластиковым столиком в американском кафе пятидесятых годов. Пьем черный кофе и кушаем пончики. Пого развалился рядом с нами, Дики Грок стоит у фритюрницы. Музыкальный автомат играет
А вот Синяя Борода – нет.
В кафе слишком жарко, людно, шумно. Гул голосов, скрип стульев, скрежет кофейных зерен в кофемолке и громкое шипение пара. Я смотрю в запотевшее окно во всю стену: по улице плывут зонтики, спешат по своим делам укутанные в плащи прохожие.
– Подумать только, снег в апреле! – ворчит Рэфик, усаживаясь и придвигая ко мне большую чашку капучино и три пачки печенья «Бурбон».
Я грею руки об чашку. За столиком позади нас вскрикивает ребенок и оглушительно орет младенец.
– Поешьте, – уговаривает Рэфик.
В животе камнем лежит тошнота. Начинает плакать еще один ребенок.
– Никогда не хотела своих детей, – признается Рэфик, закатив глаза. – Не считая странного дня в две тысячи шестом. А потом – тик-так, и мои часики встали навсегда, слава богу!
Я молчу, глядя на нее. Инспектор ставит чашку на стол и сцепляет руки в замок.
– Послушайте, я вовсе не хочу причинять вам еще больше страданий, и все же мы должны кое-что прояснить. – Она умолкает. – У вас с сестрой нет ни свидетельств о рождении, ни больничных записей. Первый официальный документ, в котором вы упоминаетесь, – отчет констебля Эндрю Дэвидсона, датированный пятым сентября девяносто восьмого года. В нем говорится, что вы убежали из дома и вас обнаружил некий Питер Стюарт шестидесяти шести лет, проживавший в доме десять по Мердайк-плейс. И когда мы с Логаном изучили этот отчет поподробнее, знаете, что показалось нам еще более странным?
Горячая чашка обжигает кожу.
– Мистер Питер Стюарт нашел вас в гавани Грантон.
Пальцы покалывает, словно я все еще чувствую тепло Эл, ее крепкую хватку. Запертый в гавани ветер с Северного моря пронизывает меня до костей, вздымает волны, гремит мачтами и буями. Вместо белого неба, с которого сыпется снег, я вижу багряный рассвет, расползающийся по водной глади как кровоподтек. Как кровь – кислая, темная и проворная.
– В двенадцать лет вы обе появляетесь в гавани Грантон буквально из ниоткуда. Вы отказываетесь сообщить о себе что-либо, кроме имен. Вас никто не заявляет в розыск и не ищет, причем у обеих есть травмы, указывающие на физическое насилие. Ваших имен нет ни в одной книге записей актов гражданского состояния. Вас не существует!
Инспектор снова умолкает, откидывается на спинку стула и ждет. Я молча сижу и смотрю в окно. Метель усиливается.
– Итак, что же случилось дальше? Социальная служба отправила вас в приют, где не задавали лишних вопросов, и у вас началась новая жизнь?
Еще как задавали! Просто мы отказывались отвечать, а потом, когда стало ясно, что нас не удочерят, нам помогли оформить документы. Мама всегда твердила, что наша фамилия – Морган. В честь короля пиратов, который нас бросил. В честь отца, которого мы никогда не видели. Я смотрю, как хлопья снега исчезают, коснувшись мокрого тротуара.
– Ладно, Кэт. Давайте начнем вот с чего: почему у Эл нет стоматологической карты?
Я закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь.
– Она боялась зубных врачей.
– Ясно.
– Эл всегда трепетно относилась к гигиене. Мама нас приучила. Еще в Роузмаунте Эл отказывалась ходить к зубному. – Я сглатываю. – Похоже, с тех пор ситуация не изменилась.
– Почему?
Мимо нашего столика проходит женщина с орущим младенцем, который пытается высвободиться из слинг-шарфа у нее на груди.
– Зубы нам выдергивала мама. Ну, вы знаете, как это делают все родители. – Я бросаю взгляд на Рэфик, но она смотрит на меня без всякого выражения. – Если зуб шатался, она обвязывала его ниткой, другой конец прикрепляла к ручке и захлопывала дверь. Обычно это помогало. Если же зуб держался крепко, мама просто вынимала его плоскогубцами.
Рэфик хмурится.
– Молочный зуб?
– Как правило. И потом пару раз, когда мы уже подросли. Если зуб был совсем дырявый или начинался абсцесс.
– О боже!
– Родители иногда так делают.
– Нет, Кэт, не делают.
Вспоминаю крики Эл. Я стучу в запертую дверь ванной, чувствуя ее страх, боль, беспомощность. Я помню, каково это – полный рот крови, которую сплевываешь не один день. Я помню ужас, который тебя охватывает, стоит заслышать скрип ящика в кухонном шкафчике, где лежат плоскогубцы с загнутыми кончиками.
