…Крылатая тень, синяя в свете луны, опустилась на городскую стену на западе, посидела, как огромная сова, меньше минуты и мягко спланировала вниз, с многометровой высоты, приземлившись на одно колено. В свете фонарей переливчато блеснули виннокрасные перья и серебряные нити на полах плаща. Тень, похожая на птицу и на человека одновременно, а более всего на меня, погладила рукой снег – тёмные когти царапнули мостовую – и, выпрямившись в рост, шагом пошла к площади, где фигура в белом, принесённая метелью, распахнула плащ и теперь держала перекрещенные руки на бёдрах. Ветер трепал её одеяние, и казалось, что бахрома по краю рассыпается снегом, как хвост метели, а под капюшоном не видно было лица. Только луна заглянула в колючие и стылые, как речной зелёный лёд, глаза. Заглянула и отвернулась, равнодушная. Луне случалось освещать и более странные вещи.
Снег пошёл гуще, скрывая сходящиеся к площади тени, но тучи так и не заслонили луну, лишь чуть-чуть подёрнули острый серп спутника жемчужно-серой мглой.
Некто в белом, слившийся со снегопадом так, словно сам был снежной статуей, ничем не выдал своего присутствия до тех пор, пока спустя минуту на площади не появился кто-то ещё. Тогда он пошевелился и, скользнув ледяными отблесками по круглым оранжевым глазам пришедшего, произнёс сухим шёпотом:
– Здравствуй, Эль-Хот.
…Я слышал каждое слово почти так же ясно, как видел картины в стекле вместо собственного отражения. Я глядел прямо вперёд, поэтому не видел сейчас, как подрагивает натянутая на стакан мембрана. Но я знал, что кожа и стекло перескажут мне всё, что я хочу услышать.
Ночь сдвинулась вокруг меня, обняла за голову, как будто между мной и площадью больше не было ни расстояния, ни преград. Я смотрел во все глаза, неподвижный и, наверное, пугающий в темноте. Впрочем, меня никто не видел в этот час, я же видел всех.
…Фигура замерла на секунду, а потом выступила из тьмы проулка под свет фонарей, откидывая расшитый серебром капюшон с рыжих перьев.
– Не называй меня именем моего врага, близорукий, иначе я внесу тебя в тот же список, – свистящим голосом произнёс пришедший. В большой когтистой лапе, каждая чешуйка которой была заботливо украшена серебряным вензелем, незнакомец держал тонкий, загнутый серпом клинок. Выглядел тот довольно зловеще, несмотря на излишние украшения. И явная дороговизна оружия, и тон, и ухоженная чешуя, и схваченные серебряными нитями красные перья, образующие венец, выдавали знатное происхождение пришедшего, равно как и самодовольное выражение круглого птичьего лица. Презрительно искривив клюв, он спросил:
– Кто ты такой и что делаешь здесь сегодня? Это моя ночь!
Неведомо, каким был бы ответ, но в это время с северной стороны, из арки меж двух тёмных зданий, выступила ещё одна фигура, и свет фонарей отразился в клиньях белков, обрамляющих кресты зрачков.
– Я, видимо, всё-таки вовремя, – сказал пришедший, пряча широкие ладони в карманах серого шерстяного плаща. – Весь курятник в одном месте.
Он подошёл поближе и остановился на одинаковом расстоянии от молчащего незнакомца в белом и птицечеловека.
Тот, взъерошив перья, перехватил клинок так, чтобы можно было ударить снизу вверх, и, распахнув янтарные глаза, не в силах скрыть изумления, прошипел:
– Не знаю, как ты узнал, что я здесь, но ты не возьмёшь меня живым!
В ответ пришедший рассмеялся, тихо, но по-настоящему весело.
– Чиншан, я и не собирался, поверь мне. К слову, я вовсе не знал, что ты здесь. Я пришёл убить Эль-Хота, а потом уже отправиться к тебе.
– Тогда подойди сюда и попробуй, Моут! – в ярости закричал Чиншан, и в голосе его прорезались истинно птичьи ноты.
– Несомненно, так и будет, – сказал Моут, самый дорогой убийца Запада, и вынул руки из карманов. Чиншан, казалось, побледнел даже под перьями.
Но не успел никто сделать и движения, как чьи-то уверенные шаги, чуть заглушённые снегом, послышались со стороны западной улицы.
– Что-то здесь становится людно, – сквозь зубы сказал Моут.
– Гораздо более людно, чем я ожидал, – пробурчал Чиншан. Он был испуган.
Незнакомец в белом плаще молчал, словно ему ни до чего не было дела.
На площадь, освещённую фонарями, вышел бродяга в серо-голубой заснеженной куртке. Низко надвинутая шапка и высокий воротник скрывали его лицо. Он был немного сутул и явно молод. Рыжий с белым головастый пёс неопределённой породы, что пришёл с ним, сел в снег, когда человек остановился и оглядел всех собравшихся. У бродяги были тонкие, длиннопалые руки, а на поясе куртки, справа, почему-то были повязаны узлами пять разноцветных шнурков.
– А ты ещё кто такой? – спросил Моут.
Бродяга не ответил. Он просто смотрел.
– Отвечай, пёс тебя подери, – сказал Моут угрожающе. Ему безотчётно не нравились и белый в плаще, и бродяга с собакой, и это читалось на его остром, рельефном лице.
