Я стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, смотрел в сад, на одинокого сидящего на скамье старика, и думал, что завтра нам обоим предстоит тяжелый день.
Ложиться я не собирался – необходимость даже в отдыхе отпала давно. Зато я собирался посетить одно заведение. Хлопчатобумажные плотные брюки, простая рубашка с длинным рукавом, полосатая рыбацкая шапка-колпак – никто не должен узнать в простодушном морячке Тино Карлиони.
Я предполагал, что Джузеппе уже заставил капо выставить охрану по всему периметру дома, поэтому выйти через парадную дверь или любой из черных ходов не представлялось возможным. Но этого и не требовалось. Я снова выглянул в окно, убедился, что отец всё ещё в саду, и тихо, протяжно засвистел. Почти сразу висящая на стене картина отъехала в сторону, и в проеме появился сверчок-фурри. Я бы не удивился, узнав, что он все время сидит на тонкой перекладине – той, что сразу за холстом, – постоянно, не отлучаясь по своим делам ни на секунду.
– Думал, ты разучился свистеть. Так ты готов, о Буратино? – сверчок насмешливо уставился куда-то поверх меня. Он отлично знал, что я до скрипа шестеренок в сердце ненавижу свое полное имя.
– Да. Я готов…
– Они уже ждут у «Гиоццо». Жаль, но тебе придется поторопиться. А то я бы поболтал о том о сём.
– Потом поболтаем, – сверчок меня злил, но я в нем нуждался. Слишком нуждался, чтобы запустить ножом, как когда-то в детстве.
– Держись за шею. Только крепко. Какой ты стал тяжелый. Раздался ввысь и вширь. Повзрослел, – звероид язвил. Ему было прекрасно известно, что это не я повзрослел. Что раз в год отец расставляет мне грудную клетку, наращивает конечности и наводит ретушь на лицо.
Я взобрался на спину старика, плотно обхватил его руками и ногами, и мы шагнули в стенной проем. Сразу за проемом имелся узкий выступ, обрывающийся в бездонную (как я ни старался разглядеть дно, как ни швырял туда бутылки и камни, глубину определить мне так и не удалось) пропасть. Шириной всего в каких-то десять футов провал казался непреодолимым, если бы не тонкая деревянная перекладина, ведущая к каменной лестнице на противоположной стороне. Эта перекладина всегда представлялась мне чертовым мостиком к свободе. Однажды я сам отодвинул картину и, не найдя на привычном месте сверчка, решил перебраться на ту сторону самостоятельно. Сверчок появился как нельзя кстати, втащив меня обратно. «Ничего бы не случилось, я почти бессмертен, ну, сломал бы суставы, и что?» – смеялся я. Мысль о том, чтобы провести вечность, лежа без движения на дне каменной пропасти, волновала куда больше смерти.
Каменная лестница вела в пещеру, откуда начинался длинный подземный ход. Внутри было темно и влажно, пахло дерьмом летучих мышей, но зато полтора часа передвижения «по стеночке» выводили в каморку прямо в центре трущоб, в пяти минутах ходьбы до кварталов фурри.
Отец о существовании хода не знал. Он купил дом со всей обстановкой, включая наклеенный прямо поверх шпалер темный холст. Комната с картиной досталась мне вместе с прочими подарками на шестилетие, и я много раз думал, как сложилась бы моя судьба, если бы отец отдал мне не эту угловую спальню, а ту, что хотел вначале, – с огромным балконом, выходящим на площадь перед парадным крыльцом.
В тот день я бродил по своей новой комнате, размышляя, что делать с огромной, пахнущей свежей краской азбукой и как заставить отца передумать насчет школы. Стоял июль, и домашние попрятались от жары кто куда. Меня жара не мучила, но я все-таки снял рубашку и остался в одних брюках. Так я был больше похож на нашего садовника, которого изображал всю последнюю неделю. Я прошелся туда-сюда чуть тяжелой походкой, скривился и закашлялся. На глаза мне попалась картина с намалеванным очагом, ржавым котелком и струйками жёлтого пара, сочащимися из-под крышки. Я решил содрать картину со стены так, как садовник содрал бы афишу с ясеня у ворот. Я уже подцепил ножом (еще один подарок – отец сказал, что настоящий мужчина обязан уметь пользоваться оружием) край холста, как произошло нечто странное. Картина вздрогнула и поехала влево. Слегка недоумевая, я застыл, уставившись на вскрытые внутренности каменной стены и на странного человечка в лохмотьях, с узким лицом и выпуклым лбом в рытвинах. Человечек сидел на мостике, перекинутом через черный провал.
– Тсс! Не надо кричать, мальчик. Ты видишь перед собой Истинного Сверчка. Я здесь живу.
Никто и не собирался кричать. Уже тогда любопытство с легкостью пересиливало во мне страх. Я протянул руку, чтобы потрогать нового знакомого за бугры на подбородке.
