– Барбаросса обвиняет нас в поджоге его театра! – прокричал консильери и схватился за сердце. – Говорят, что там был Тино. Тино!!!
– Тино? – дон медленно опустил худые ноги и стал нашаривать тапочки. – Это невозможно. Дом охранялся, и из него никто не выходил.
– Невозможно! Но Барбаросса настаивает и не хочет ничего слышать! – Джузеппе сглотнул, пошевелил губами. – Театр действительно сгорел. Там одни головешки и трупы. Среди убитых есть очень серьезные люди, дон. Очень серьезные. И нам этого не простят. Это будет похуже пиявок от Ахи Перрес. Это… О черт!
– Не может быть. Либо Бородач сам устроил спектакль, либо кто-то нас подставил. Что-то тут не так, Пепе.
– Так или не так, какая разница, – консильери совсем непочтительно шлепнулся на край кровати рядом с доном, – но мы полезли в чужой район – раз, нарушили договор и связались с черепахой – два, а теперь ещё это. Надо вызывать капорегимес и вооружаться.
– Погоди, Пепе, – дон Карлиони наконец-то нащупал пятками тапочки и теперь пытался их нацепить. – Ты же понимаешь, что войны нам не выдержать. Что сейчас любая наша ошибка равна уничтожению дома Карлиони. Нашего дома, Джузеппе. Нашего клана. Семьи.
– Послушайте, дон Карли…
Телефонный звонок заставил консильери замолчать. Дон взглядом попросил оставить его одного, и как только дверь закрылась, взял трубку.
– Мы тут собрались на большую рыбалку, Карло. Ты ведь с нами? – пророкотала трубка голосом Аффатто. – Втроем поудить не вышло, а жаль.
– Где и когда рыбачим? – весело поинтересовался дон.
– Где и в прошлый раз. Сегодня в полдень. И никого с собой не зови. Посидим тесным кружком. Поболтаем.
– Слово Карлиони, что не опоздаю.
– Твое слово нынче не в цене, Карло. Прости.
Дон Карлиони хотел что-то добавить, но на той стороне бросили трубку, не попрощавшись.
«Слово не в цене!» Дон Карлиони схватил аппарат и с яростью швырнул его о стену. Тут же в дверь просунулась бритая голова консильери.
– Все в порядке?
– В полдень объявлен Большой Совет. Прикажи подать мулизин.
План был прост. Даже примитивен. Сначала я думал обойтись лишь поджогом. Скорее всего, расстрела зрителей и «уничтожения» кукольного бизнеса Барбаросса хватило бы для того, чтобы семьи решились на Совет. Однако хотелось действовать наверняка. А для этого единственного и довольно «сомнительного» прецедента могло не хватить.
– Твой отец всегда может раскрыть твоё «нечеловеческое» происхождение, и тогда из дона Тино ты превратишься в одуревшую куклу, решившую отомстить своему кукольнику, – сверчок сидел в моем кресле и обрабатывал ногти пилкой.
– Отец так не сделает.
– Уверен? Думаешь, кусок дерева для него важнее дела всей его жизни?
– Нууу… – я вдруг понял, что действительно не знаю, что для отца представляет наибольшую ценность.
– А не он, так плотник Пепе. Поэтому оставь театр напоследок. Финальный аккорд, так сказать. Парад-алле! Для начала навести старушку Перрес. Передай ей от меня привет. Она с радостью пойдёт навстречу. Мало того, что старуха уже лет сто мечтает влезть на рынок со своими пиявками, так у неё ещё и немалый зуб на советника Барбаросса.
– На Марко?
– Кажется, его теперь так зовут… Да…
– Ну да. Duro Marko – упертый Марко.
– Раньше его звали по-другому. Он тогда не стеснялся своей истинности.
– Фурри? – если бы я был человеком, мои глаза сейчас поползли бы на лоб от удивления, а так я всего лишь шевельнул бровями.
– Пиявка-фурри. Обычная пиявка. Однажды он здорово подставил кое-каких неплохих истинных, после чего ему выдали человеческое имя и даже паспорт, – сверчок грустно пожал острыми плечами. – Это уже не важно. Короче, Перрес его не слишком любит. А тебе не придётся искать повод для созыва консилиума…
– Большого Совета, – поправил я, задумавшись над предложением сверчка.
Я думал, поджога будет достаточно, но слова сверчка меня смутили. Кто знает, как поступит отец, если на карту будет поставлена его империя – его детище. А я? Что я? Говорящее полено или растопка для барбекю. А… ещё умелая «обезьянка», привыкшая постоянно изображать кого угодно, только не себя самого. Тогда мне показалось, что я почувствовал что-то вроде легкой грусти.
Я всегда осознавал, что отец сделал меня от безысходности и отчаяния. Когда он понял, что после ранения больше не сможет иметь детей, то почти сошёл с ума. Синевласка-Ви замечательно изображает это состояние, заламывая к потолку фарфоровые ручки. Сошёл с ума или обезумел от горя… Всякий раз, когда я пытался представить обезумевшего от горя дона Карлиони, мне даже хотелось улыбнуться. Но факт остается фактом – однажды дон Карлиони решил, что если иначе не выходит, то нужно сделать наследника из дерева. Как нельзя кстати подвернулся Пепе, который не поленился, съездил на родину и среди кучи обрезков разыскал подходящее полено. И тогда дон Карлиони – бывший кукольник и отличный мастер – закрылся у себя в комнате и через несколько дней вышел с куклой на руках.
