Самое святое, что только есть на Земле – материнство. Душа и лицо мадонны, склонившейся над спящим своим младенцем, наполнены божественной благодатью. Нет прочнее связи, чем связь между матерью и ребёнком. Нет ничего больше материнской любви. И нет никого сильнее, яростнее и страшнее женщины, защищающей своё дитя. Кто дает ей на это силы? Кто поддерживает её в её решимости? Кто помогает, кто ведёт, кто освещает её путь?
– Господь милосердный! Что ещё за херня?
– Зачэм вопэш сильна громка, Коля, друг? Да? Не надо вопэть! Надо тиха-тиха, если не хочэш на жопу бо-бо. Што за хэрня?
– Ну, не то чтобы херня – женщина… Баба. Одна. Точнее, не одна. С детьми, похоже. Один в руках, другой на животе привязанный в тряпках валандается.
– Мэртвый баба, да?
– Зачем мертвая?.. Живая. Слушай, она прям в нашу сторону идёт. Гляди сам.
Бородатый парень, похожий немного на взволнованного дьячка, немного на дизайнера интерьеров, протянул бинокль пузатому армянину, одетому в женскую долгополую шубу, вывернутую наизнанку. Шёлковая, когда-то блестящая подкладка была вся засалена, испачкана не то в грязи, не то в собачьих экскрементах, но всё равно выглядела роскошно. Армянин взял бинокль, приложил его к горбатой переносице и сморщился.
– Ай. Протэрать стёклышко нада, да. Свиня ты, Коля. Вот как в хрен смотрю, слушай, да!
– Ну… – парень нетерпеливо подпрыгнул на месте. – Видишь?
– Вижу, – армянин нахмурился. – Коля… баба если так дальше будэт гулять бэзалабэрно, то сам знаешь, да? Как бы, Коля, друг, нэ нашэ это с тобой бо-бо. Но там два дэтишки, да.
– Да, Аванес Гургенович, – прошептал Коля. – Может, я сбегаю, а? Приведу сюда?
– Ты сиди на жопэ, не суйся. Я тиха-тиха, как мыш, пойду сам её встречу. Да?
– Аванес Гургенович, я все-таки моложе и сильнее…
– Да? – армянин развернулся и, не отнимая от глаз бинокль, уставился прямо на юношу. И несмотря на комичный вид, выглядел он сурово и даже страшно.
– Хорошо. Вас не переспорить! Идите. Я здесь ждать стану. Если что, прикрою из «Кедра». Вы только его оставьте, вам же он сейчас ни к чему. Вы же «тихотихо» пойдете.
– С хрэнедра! Сиди нэ рыпайся, щинок!
Армянин, до этого лежавший на животе на самом краю крыши двухэтажного павильона, отполз назад, встал на карачки и направился к дереву, растущему рядом со зданием и служившему импровизированной лестницей. Спустившись на пару веток вниз, так, что над крышей оставалась только седая косматая голова, он повторил страшным шепотом:
– Нэ рыпайся, Коля, и не бзды, да!
В лесопарк я решила ткнуться, сообразив, что до ближайших жилых массивов мне раньше чем к полудню никак не добраться. А всё потому, что из-за чертовой старой карги я нарушила свой план. Побоялась, что на звук выстрела придут босы. И вышла на маршрут раньше, чем нужно. В результате раньше вымоталась. Да и двигались мы в этот раз трудно. Часто останавливались. Пережидали, пока стаи босов, группы хачей или сосредоточенные, вооруженные до зубов единицы пройдут мимо. Переждав, быстро добегали до следующего укрытия и снова ждали. Один раз я чуть не столкнулась нос к носу с обдолбанным потрохом – он переходил от одного брошенного автомобиля к другому, шатаясь и то и дело блюя себе на сапоги. Не знаю, что он там потрошил – сами машины или туши их незадачливых владельцев, но от того, что потрох оказался так близко, меня вдруг всю заколотило.
Единицы, босы, хачи, ходоки… С ними всегда имеется крошечный, но шанс остаться в живых. С потрохом такого шанса не существует. Потроха и так-то психи, так ещё и все шпигаются мусором, от чего у них башку в хлам срывает. Говорят, что их называют потрохами не только за мародёрство. Говорят, что даже босы не лезут на территорию или в улей, если туда забрел потрох. И хотя я всегда ржала над Лёлькиными россказнями про потрохов-каннибалов, на самом деле не так уж в них и не верила.
Мы с Полечкой отдыхали на стоянке, на заднем сиденье относительно целого джипа, когда в трех метрах от нас появился он. Лысый, в драной кожанке на голый торс, с опасной бритвой в руках. Говорят, потроха не пользуются огнестрелом. Уточнять это я не собиралась. Пока потрох ковырялся в стоящем по соседству «туареге», я кое-как выползла наружу и помчалась прочь, молясь, чтобы не поскользнуться, не упасть и суметь, если что, выстрелить. Ещё и Поле вздумалось вдруг заплакать. Хотя, если бы не её плач, который внезапно придал мне бодрости, вряд ли сумела бы я дотащиться до заброшенной стройки. На стройке кто-то тусил – пахло паленым, слышались голоса, но если бы мне пришлось сейчас выбирать между потрохом и дюжиной босов, я выбрала бы последних.
Пронесло… Но время и силы были потеряны. И всё-таки я выбралась обратно на шоссе и сумела пройти ещё километров пятнадцать, пока не начало светать. Слева и справа от меня чернел лесопарк. Крыши высоток, едва подсвеченные зарей, маячили где-то на горизонте, а у меня начали заплетаться ноги и слипаться глаза. Километр я ещё продержалась, но потом свернула на тропу, ведущую вглубь парка. Не лучший план, но задерживаться на трассе было бы совсем по-идиотски.
