«Глюклишь Вайнахтунг», – хором пропели немцы и достали четыре красивых свёртка. Мария Николаевна распаковала хрустящую фольгу и ахнула. Четыре разных и очень зубастых деревянных человечка скалились учительнице в лицо. Чтобы не обидеть немцев, Мария Николаевна выставила всех уродцев одновременно. Правда, ради «фройндшафта» пришлось пожертвовать снегурочкой и дедом морозом, для которых места под ёлкой просто не осталось. Праздник прошёл весело, но с тех пор все отчего-то решили, что странная учительская семья собирает щелкунчиков. И пошло-поехало. Уезжая из Вюнсдорфа, супруги везли с собой положенный столовый сервиз «Мадонна», двухкассетный магнитофон и ящик, набитый под завязку деревянными солдатиками с ореховым оскалом. «Ну вот, Машенька, теперь мы с тобой самые настоящие коллекционеры, – потирал руки супруг Марии Николаевны, развешивая щелкунчиков по стенам новой однушки на последнем, пятом этаже. – Глядишь, лет через двадцать нас на выставки приглашать начнут». Через двадцать лет странная коллекция, увеличившаяся до ста пятидесяти единиц, была небрежно распихана по коробкам и упрятана в стенной шкаф. На шкафу повис аккуратный замок, а ключик вдова убрала в плоскую жестяную банку из-под монпансье, вместе с пенсионным удостоверением, грамотой «Почётный учитель» и свидетельством о смерти.
Мария Николаевна не любила натыкаться на этот ключик, потому что тогда у неё замирало сердце, и приходилось тридцать раз капать на рафинад валокордином. Ещё Мария Николаевна не любила вспоминать о том, что за панельными дверцами шкафа в картонных гробах лежат сто пятьдесят деревянных человечков с равнодушными нарисованными глазами, с лихими усами и крепкими дубовыми челюстями.
Но сейчас, глядя на неожиданно возникший «свинарник» и недорезанный оливье, Мария Николаевна подумала, что ей всё равно нечем заняться и можно потихонечку доставать щелкунчиков одного за другим и перебирать в памяти события, лица, звуки… Перебирать, запивая полусладким «Абрау-Дюрсо», точно как много лет назад, когда она ещё не встречала праздники в безлюдной тишине. «К концу жизни со мной остались лишь плюшевые свиньи и деревянные куклы», – грустно расфилософствовалась Мария Николаевна и полезла в комод за банкой из-под монпансье.
Хуан-Антонио-Сальваторе Первый полз по узкой шахте, обдирая бока о шершавые стены. Густая, как топлёный сыр, темнота обволакивала, душила, давила жутью на сердце. Порой ужас сменялся любопытством, любопытство – опять ужасом. В животе звонко бурчало от голода, и невыносимо хотелось пить. Чтобы не думать о страхе, голоде и неизвестности, дофин разговаривал сам с собой вслух.
– На карте указано, что этот проход ведёт в подземелья. А потом, если удастся миновать логова чудовищ, мы можем выбраться на волю. Да! Там снег, там холод, но это лучше, чем бесславно погибнуть от голода, – Хуан успокаивал остальных, но пафос в его голосе слишком отчётливо перемешивался с неуверенностью.
– А чего так узко-то? – возмущался Антонио. – Наша порфироносная плоть мало того, что желает жрать, так ещё и оцарапала все бока.
– Так на порфироносцев не рассчитывали. Хватит разглагольствовать, – резко оборвал нытьё Сальваторе. – Ой! Смотрите-ка. Свет!
Мерцающий красноватый столб вползал сквозь гигантскую пробоину в полу шахты. Яркий, безудержный, бесстыдный, похожий на свет полярной звезды, он слепил дофину глаза и манил неизвестностью.
– Если верить карте, здесь должен быть глухой бетон, – Хуан осторожничал.
– Если верить карте, наши высочества уже час по подземельям болтаются.
– Тихо. Не орите! – Сальваторе умел командовать при необходимости.
Хуан-Антонио-Сальваторе пополз на животе к краю провала, зажмурился, а потом медленно… Очень медленно раскрыл глаза. И увидел её… Она находилась прямо под шахтой, то есть если бы Хуан-Антонио-Сальваторе сейчас сделал шаг, он бы упал прямо на золотое острие и проткнул себя насквозь… Или, если правильно вывернуть тело в полёте, он бы опустился чуть поодаль… Зелёная, огромная, с сияющим острым шпилем, усыпанная серебром, увешанная прозрачными мерцающими сферами, сладострастно пылающая многоцветьем алмазов – она точно шептала: «Я – твоя».
– Морок, – зашептал Хуан, стараясь не смотреть вниз. – Это галлюцинации. Но какие прекрасные!!!
– Едой пахнет, – Антонио повёл носом, и ноздри дофина вдруг превратились в парус – нежный, трепещущий, ловящий каждое дуновение, пропитанное карамелью и молочным шоколадом.
– Искус… Надо идти дальше, – Сальваторе благоразумно зажмурился.
«Я – твоя», – она шептала и струилась липким, сладким, неотвратимым. И Хуан-Антонио-Сальваторе шагнул в бездну.
