Куда-то ехали. В черноту. Автомобиль начал вздрагивать на кочках. Бездорожье.
– Костика случайно, говорил же тебе, – сказал Прохоров. – Меня самого совесть мучает. Не надо было так, понимаю…
– Но ведь не только Костика. И еще много кого. Думаешь, я не в курсе? Все твои дела через мои руки прошли. Вот через эти самые руки!
Прохоров тоскливо посмотрел на кожаную обивку потолка.
– Сколько раз тебе повторять? Бывают, бывают случайные смерти. Но они неизбежны в общем водовороте жизни. Это не я, это судьба такая.
– Ага. Скажи.
– Судьба, – повторил Прохоров. – Она, родимая.
Помолчал, разглядывая собственное отражение в окне. Пробормотал:
– Извини, но я должен буду сделать так, чтобы ты исчез.
– Не удивлен, – отозвался Ефимыч. – У тебя всего два варианта. Либо убьешь, либо нет. Ты же на юриста учился, мозгов на подсчет хватит.
– В первом случае, я дам всем им понять, что со мной шутки плохи. Взбесившихся овец в стаде убивают. Но если оставлю тебя в живых, всегда будет возможность выжить.
– Какая же?
– Кто скажет, что ты хороший судмедэксперт? Кто не плюнет в тебя, когда посыплются обвинения в том, что ты много лет ставил неправильные диагнозы? – Прохоров заулыбался: противно, едко. – Тоже неплохой вариант, а? Сто лет гнилой карьеры – и никто не поверит, что ты решил сыграть честно. Тем более, что на столе родственник. Может, ты его сам завалил, а меня решил подставить? Честный предприниматель Прохоров попал под следствие ввиду помешательства главного судебного эксперта. Так и вижу заголовок!
Ефимыч подобрался и ударил Прохорова в висок. Целился в глаз. Потом ударил еще раз, и еще – пока Прохоров не извернулся и не ответил метким ударом в челюсть. Зубы клацнули, перед глазами поплыло.
Взвизгнули тормоза, и Ефимыча швырнуло на спинку переднего сиденья.
– Доигрался! – рявкнул в ухо Прохоров. – Потому что не надо жалости, не надо всех этих закулисных игр! Пусть дело заводят, пусть копошатся там, в области, все равно им ничего не накопать. Потому что не ты один такой был, Ефимыч. Не только твои подписи везде стоят. Люди вокруг не просто стадо. Они – рабы. А рабов никто никогда не оправдывает.
– Так, может, с меня все и начнется? – пробормотал Ефимыч. – Ведь кто-то же должен… начинать бороться.
– Герой нашелся.
Прохоров открыл дверцу, взял Ефимыча за воротник и выволок на улицу. Стояли в поле, далеко за поселком, у подножья леса.
Ефимыч высвободился.
– Можно, я сам? – отряхнулся и расправил плечи.
Слева, на горизонте, мигала и вздрагивала полоска света. Над головой раскинулось глубокое звездное небо. И прохладный осенний ветер взъерошил седые волосы.
Из машины выбрался водитель. В руках он держал лопату и сверток брезента.
Было совсем не страшно. Даже, наоборот, интересно: а что же дальше?
– Думаешь, мне будет приятно? – спросил Прохоров.
– Думаю, да.
– Ошибаешься. У меня тоже есть совесть. Я тоже иногда плохо сплю по ночам. Я приезжаю на похороны людей, чтобы попросить у них прощения. Сижу и молюсь. Даже молитву выучил наизусть. Может, поможет. Может, зачтется.
– Не льсти себе, – отозвался Ефимыч.
Прохоров опустил руки в карман.
– Беги, – сказал он.
– Герои не бегают, – отозвался Ефимыч и подумал, что ему больше нечего добавить..
Снег так и не пришёл.
Напугал колючей ледяной крупой в конце сентября, в октябре по морозцу слегка отполировал город метелями, а потом начал постепенно сдавать позиции под напором неурочных оттепелей. В ноябре его следы встречались ещё в гулких дворах-колодцах и за гаражами – рыхлые островки, слежавшиеся по-весеннему сероватые пласты…
А затем и того не стало.
Аккурат к зимнему солнцестоянию и вовсе хлынули дожди. Грязные улицы вновь расцветились зонтиками, а нарядная ёлка напротив универмага накренилась, брезгливо отдёргивая лапы от глубоких луж.
– Солнца, солнца мне, – бормотала Мира в обеденный перерыв, наблюдая, как сливаются далеко внизу два людских потока, две улицы, и текут от угла к метро. С восьмого этажа лиц было не различить, только белёсые пятна. – И сугробов. Чтоб сверкало, переливалось…
В такие моменты она обычно закрывала глаза, представляя белый-белый тротуар, яркие гирлянды и еловый запах. И иногда – очень редко – верила, что это наяву.
Раньше, когда в архивном отделе работало пять человек, тоскливо пялиться в окно было некогда. И комната с четырёхметровыми потолками не казалась чудовищно пустой. Обеденного перерыва едва хватало, чтоб наскоро перекусить бутербродами и выпить целый термос оглушительно крепкого кофе, обмениваясь новостями и слухами. Но в прошлом году грянул кризис, и под очистительную метлу начальства попала сперва глубокая пенсионерка Нина, специалист по всем мыслимым архивным вопросам, затем мастера-реставраторы Ван Петрович и Сэр Борисыч – надо полагать, потому что и у них цифра в паспорте близилась к пугающей. Умница Тина, леди с идеальной памятью на сроки и цифры, машинистка от Бога, оценила масштабы катастрофы и ретировалась в декрет.
