Солнце исчезает за горизонтом. Первыми звонят колокола церкви Фрари к западу отсюда и собора Сан-Марко на юге; потом перекличку подхватывают Сан-Поло, Сан-Апонал и Сан-Сильвестро. Гривано, продолжая двигаться быстрым шагом, но без всякой цели, описывает петлю на площади и направляется в обратную сторону. Проходит мимо сбира с изувеченным лицом, который только что за ним гнался. В просвете между домами стремительно мелькает один из его юных гонцов — сейчас он уже не помнит, куда послал именно этого. Он очень устал. Хорошо бы вернуться в «Белый орел», но еще рано. Надо тянуть время.
Небо темнеет, и людей вокруг становится все меньше. Гривано опасается, что вскоре на улицах не будет никого, кроме него и сбиров. Он выбирает самые короткие и узкие проходы, чтобы хоть ненадолго исчезать из виду преследователей. «Когда пробьет второй колокол, вернусь в гостиницу и лягу спать, — думает он. — Но не ранее того».
Он сворачивает в очередной проулок, оглядываясь назад, когда сбоку возникает чья-то рука и крепко хватает его за локоть. Он инстинктивно поднимает трость, готовясь нанести удар, но замечает в темном проеме чалму и кафтан.
— Сюда! Быстрее! — говорит Наркис.
Вправо ведут влажные и скользкие ступени. Ранее он проходил здесь не менее шести раз, но эти ступени мельком заметил лишь однажды, сочтя их частью старых водных ворот, ведущих к давно засыпанному каналу. Теперь же, влекомый нетерпеливой рукой Наркиса, с трудом удерживая равновесие, он спускается в длинный узкий туннель, который ведет к дворику вдали, окруженному высокими стенами. Здесь наверняка сумрачно даже самым ясным днем, а сейчас по большей части царит кромешный мрак. На самой нижней ступеньке какое-то мелкое животное оставило кучку фекалий, облепленных черными блестящими мухами, которые с приближением Наркиса и Гривано взмывают вертикально вверх, а потом уже медленнее рассеиваются в стороны, как искры от костра.
На ходу Наркис обращается к нему по-турецки, и речь его звучит гладко и чисто, как всегда на этом языке.
— Тебя разоблачили, Тарджуман-эфенди.
Гривано отвечает ему на местном языке: он слишком возбужден, чтобы подбирать турецкие слова.
— Это я уже понял, черт возьми, — говорит он. — Сбиры следят за мной с самого утра. Я только недавно смог передать сообщение Обиццо.
— Обиццо?
— Я о зеркальщике.
Наркис замирает, словно обратившись в камень. Потом хватает Гривано за отворот мантии.
— Так вот чем ты занимался у церкви с теми мальчишками? Это через них ты отправил сообщение? Ты сошел с ума? Что, если сбиры их перехватят?
Гривано закрывает глаза, набирает в грудь воздуха, вспоминает свою другую жизнь — вид на султанский дворец из Галаты, смеющиеся лица янычаров у походного костра, гладкий шелк дорогого кафтана, песню, которую пела для него албанская наложница, — и к нему возвращается былое чувство языка.
— Ты считаешь меня таким глупым? — говорит он по-турецки. — Я все предусмотрел. Мальчишки ничего не знают. И только один из них доставит послание по нужному адресу.
— Кому?
— Хозяину моей гостиницы.
— А он надежен? Ты можешь ему доверять?
— Конечно, я в нем уверен, — говорит Гривано, однако сейчас у него уже нет полной уверенности.
В самом ли деле Анцоло этим утром действовал в его интересах, а не в интересах Лунардо? Конечно, трудно представить себе хозяина гостиницы, сдающего своих клиентов сбирам, — в Риальто такая гостиница будет обречена на разорение. Но разве можно знать наверняка?
— Я оставил записку в своей комнате, — продолжает Гривано. — Спрятал там, где сбиры ее ни за что не найдут. В записке я объяснил Анцоло, как отыскать Обиццо.
— И как же?
— Обиццо работает гондольером в Риальто. У него на руках многочисленные шрамы от ожогов. Все гондольеры знают друг друга хотя бы по приметам. Через них всегда можно найти того, кто тебе нужен, если он сам не будет против этой встречи.
— Что ты написал в послании?
— Я только повторил твои инструкции, Наркис. Через два дня он должен будет под покровом темноты выйти в лагуну западнее Сан-Джакомо-ин-Палудо и причалить к стоящей на якоре трабакколо с двумя зажженными красными фонарями. Это все.
В синей полутьме Гривано с трудом различает очертания головы Наркиса — тот долгое время сохраняет неподвижность. С улочки, которую они только что покинули, доносятся громкие голоса, но шагов на ступенях пока не слышно.
— Идем, — говорит Наркис.
Сапоги Гривано шлепают по луже, и вместе с плеском до него доносится запах моря.
— Ты поступил правильно, — говорит Наркис. — Наш план еще не полностью загублен.
— Не понимаю, как сбиры до меня добрались. Они сказали, что дело в моем знакомстве с одним недавно арестованным еретиком, но я в это не поверил.
— Все из-за зеркальщика, — говорит Наркис. — Того, которого ты убил.
— Из-за Верцелина?
— Вчера утром нашли его тело, прибитое к берегу Лидо. Далековато его отнесло течением. К трупу слетелись чайки, и это привлекло внимание. Он был сильно объеден разными тварями, но опознан по перстню на пальце: стеклянное кольцо с фальшивой черной жемчужиной. Удивляюсь, почему ты его не снял.
