— Мужчины-то, опять о своем! — подмигнула ей Тамара Васильевна. — Сейчас еще о Ельцине начнут говорить… Господи, все они одинаковые: что банкиры, что дворники, что артисты…
— Да, — машинально кивнула Юлька, изобразив на лице слабое подобие улыбки. Ей не нравился взгляд Коротецкого, его скрещенные на груди руки, его губы, тонкие и напряженные, с видимым трудом разлепляющиеся для того, чтобы бросить какую-нибудь бесцветную вежливую реплику. Она еще ощущала связь с ним, еще умела его чувствовать, и понимала, что в этом его пристальном внимании к Сергею кроется какая-то опасность. Юрий, похоже, ни в коей мере не воспринимал себя в качестве пешки, приглашенной в гости к королю. Он оценивал и пытался понять реального противника… Осознание этого не принесло Юльке ни успокоения, ни мстительной радости. Ей совершенно не хотелось разбираться в том, что это на самом деле: вспыхнувшая с новой силой любовь или просто чувство собственности. Вчерашний танец с Коротецким, тот танец, на который она соглашалась с привычно замирающим сердцем и дрожью в коленках, оставил после себя ощущение гадливости. Не таким, совсем не таким представлялось ей последнее объяснение. А еще этот его многозначительный взгляд, когда он с жадной ловкостью хищника поймал в воздухе ее ускользающую руку!.. Противно, противно все.
«Лучше бы за Симонкой своей следил. Невеста все-таки!» Юля отпила немного коктейля и присела на диван рядом с Тамарой Васильевной. Та подвинулась несколько неуклюже, зацепила туфлей колготок Веры Федоровны. Женщины принялись рассыпаться во взаимных извинениях, и все это было мило и по-домашнему. Только Симона не принимала участия в общем веселье. Она некрасиво расплылась по креслу, выставив вперед живот и совсем спрятав маленькую грудь. Лицо ее, по сравнению с бело-кофейной обивкой, казалось особенно серым, и видно было, что ей элементарно скучно. Между большим и указательным пальцами она катала узенькое серебряное колечко.
— Кстати, Танечка, — обратилась к ней Вера Федоровна, — а к свадьбе кольца вы уже купили?
— Купили, — вяло отозвалась Симона и, видимо, решив, что прозвучало недостаточно вежливо, добавила: — Очень красивые. Мое с тремя маленькими бриллиантиками, а Юрино — обычное, классическое…
— А у вас-то когда свадьба будет? — Тамара Васильевна наклонилась к Юльке и заговорщически подмигнула. Наверное, она полагала, что ее шепот никто не услышит, а может быть, посчитала, что в этом вопросе нет ничего нескромного, и зашептала, только соблюдая обрядовую интимность. Во всяком случае, все мгновенно оставили свои разговоры и повернулись к Юльке. Даже Симона перестала вертеть свое колечко и вперила в нее пристальный взгляд бесцветных невыразительных глазок. Сейчас свет особенно неудачно падал на ее лицо, делая его болезненно-серым и каким-то бесформенным. От одной мысли о том, что придется унижаться и выкручиваться перед этой женщиной, у Юли перехватило дыхание. Но она не успела даже как следует подумать о том, что скажет сейчас, когда в повисшей тишине раздался спокойный голос Сергея:
— А в общем-то можно считать, что вы присутствуете на нашей помолвке… Хотя, нет… Помолвку, конечно, нужно праздновать особо. Давайте поступим так: через месяцок мы с Юлей определимся с датой и тогда еще раз пригласим вас к себе в гости, хорошо?
Дальше началось что-то невообразимое. Хлопнула в потолок неизвестно откуда взявшаяся бутылка шампанского, взметнулись в воздух по-пионерски аплодирующие сухие кисти Веры Федоровны с изящными кольцами на пальцах. Все одновременно заговорили, закричали, как в новогоднюю ночь, когда куранты бьют двенадцать. Совсем рядом заволновалась Тамара Васильевна, пытаясь сквозь всеобщий гвалт что-то сказать Юле на ухо. Даже флегматичная Симона тяжело поднялась из кресла и потянулась со своим бокалом ей навстречу. Юля со всеми чокалась, отвечала на поздравления и удивлялась тому, что в комнате вроде бы совсем немного народа, а она никак не может встретиться глазами с Сергеем. Зато взгляд Коротецкого просто преследовал ее, обжигая вязкой, как расплавленный гудрон, страстью…